Чтение онлайн

Когда подходили фашисты, Любовь Ивановна была на диво спокойна, как будто это ее совсем не касалось.

Она что-то вышивала, быстро и сноровисто работая иголкой; иногда задумывалась, и ее большие умные глаза подолгу смотрели вдаль.

Когда село заняли немцы, ее как-то вызвал к себе Лукан:

— Человек вы никому здесь не известный. А я, как начальник, должен знать, кто у меня живет.

Он долго разглядывал ее паспорт, профессиональный билет. Документы были в порядке, выражение лица учительницы — спокойным. Учительница, и всё. Подумав, Лукан сказал:

— Пойдете в полицию, там посмотрят. Время теперь такое…

— Дело ваше, — равнодушно ответила Любовь Ивановна, хотя лицо ее сразу побледнело, а взгляд стал печальным.

Старосте показалось: что-то тут не так. Чтобы успокоить учительницу, он сказал:

— Но вы знаете: надо выполнять приказ.

Взгляд учительницы стал тверже:

— Я и не боюсь! Мне не впервые. И раньше всё проверяли, пусть и теперь.

— Кто вас проверял?

— Не знаете кто?..

Она достала какую-то бумажку и подала старосте:

— Отца раскулачили, а я виновата?

Прочитав справку, староста стал серьезным, вышел из-за стола и дружески похлопал девушку по плечу:

— Сразу бы сказали! Вижу теперь — свой человек.

В полицию Лукан ее не отправил, а привел к себе домой и познакомил с дочкой.

В тот день Любовь Ивановна должна была помогать жене и дочке старосты выносить на чердак аптечные банки и склянки. Бывшая студентка медицинского института, она выбрала тогда много ценных медикаментов и унесла с собой:

— Буду лечить людей. Может, заработаю что-нибудь.

Старостиха горячо поддержала это намерение и похвалила учительницу за деловитость…

Теперь Лукан принял учителей дружески, с радостью:

— Как ваше здоровье, Афиноген Павлович? По-прежнему бобылем живете? Ну, живите себе на здоровье!.. Любовь Ивановна, знакомьтесь, пожалуйста: это мой учитель. Учил меня когда-то уму-разуму. И теперь помню… — хихикал староста, широко раскрывая рот, в котором торчали редкие пни желтых зубов. Затем Лукан перешел непосредственно к делу — Должен вам, господа, — он сделал ударение на последнем слове, — сообщить важную и радостную новость. — Глазами цвета желтой глины он посмотрел на Афиногена Павловича, потом на учительницу и торжественно объявил — Завтра открываем школу!

Он ждал от своих слов особого эффекта, но они, как ему показалось, не произвели никакого впечатления. Афиноген Павлович будто совсем не услышал сказанного, а Любовь Ивановна смотрела грустными глазами куда-то в угол, поверх лысой головы старосты.

— Это большая радость для нас, а особенно для детворы, — добавил староста, очевидно не зная, что еще сказать.

— Да… — крякнул Афиноген Павлович и беспокойно завозился на стуле.

— Я прошу господ учителей приступить к работе.

Молчание было принято за согласие.

— Детей нужно учить, и особенно теперь! — Староста вспомнил неприятные надписи на воротах и добавил. — Чтобы не рождались в их головах безобразия! А наука, известно, не в лес ведет, а из лесу выводит. Нужно воспитывать богобоязненность, уважение к власти, к старшим, потому что без этого…

— Время, пожалуй, и на пенсию, — не слушая старосту, вслух подумал Афиноген Павлович.

— Я вас очень прошу, Афиноген Павлович! Математику. И, знаете, как прежде, помните? Я и сейчас как вспоминаю старые задачи, так сердце и встрепенется, слезы наворачиваются. Как там сказано: «Некто продал несколько штук черного сукна по 2 рубля 44 копейки…» Красота! Настоящая наука! Такие задачи за душу берут… Так что я вас очень прошу, Афиноген Павлович, — по-старому, как раньше… — И, не ожидая согласия старого учителя, Лукан обратился к Любови Ивановне: — А вы будете учить чтению и письму, немецкому языку — всему понемногу, чтобы дети не росли дурнями.

— Хорошо, — не раздумывая, согласилась учительница.

— Вот и чудесно! — обрадовался Лукан. Потом он снова стал серьезным, скрюченными пальцами обеих рук пригладил растрепанные пряди волос и как бы между прочим, значительно, с чувством собственного достоинства сказал: — А так как батюшки у нас нет, закону божьему, по старой памяти, буду учить я сам.

Взгляд старого учителя прояснился, и он с любопытством посмотрел на Лукана. А тот, не заметив этого взгляда, продолжал:

— Вот так, рядом-ладом, с божьей помощью и потрудимся для нашей же пользы.

В этот момент полицай втолкнул в комнату какую-то женщину. Старосту ожидали более важные дела, и он отпустил учителей:

— До свиданья! Значит, завтра начинаем… А вы, Афиноген Павлович, уж не откажите в моей просьбе!

Словно не слыша ничего, не сказав ни слова, старик направился к выходу.

На улице Афиноген Павлович взял учительницу под руку. Он долго не отваживался начать разговор. Наконец он решился:

— Простите, коллега, но как вы думаете… как думаете учить?

— Как?.. Разумеется, как учат в школе.

— А программы? Учебники?

— Буду учить так, как учили когда-то меня. — Любовь Ивановна заговорщически улыбнулась.

На лбу Афиногена Павловича появились две глубокие морщины — знак того, что учитель напряженно думает. Потом морщины разгладились, взгляд просветлел.

— Спасибо! — тихо прошептал старик. Он отпустил руку девушки и, забыв от волнения попрощаться, поспешил домой.

За несколько дней собрав в отряд людей, Иван Павлович стал лагерем далеко в лесах за Днепром и начал старательно вести разведку на одной из важных стратегических дорог. Он хотел скорее найти самое уязвимое место врага.

После тщательной разведки было определено выгодное для начала боевых действий место.

Шоссейная дорога, по которой безостановочно шли машины противника, двигались его обозы, пролегала через леса и заросли, боры и непролазные чащи.

На удобной позиции отряд устроил засаду.

Партизаны залегли в придорожных кустах. За спиной у них шумел сосновый лес, а впереди, в низине, как на ладони виднелась дорога.

Вместе с комиссаром отряда Иван Павлович обходил и еще раз проверял боевую расстановку и готовность бойцов. На флангах были выставлены «максимы», в окопах притаились партизаны с винтовками и ручными пулеметами Дегтярева. Сбоку у каждого на всякий случай лежали гранаты, а кое у кого и бутылки с горючим.