Чтение онлайн

Но гладко было на бумаге. Начиная с пункта «б», план полетел под откос: зеркальце сообщило, что счастливый билет уже обрел владельца. Им стал — надо же! — знакомый Сидорову нумизмат Драхма. Билет лежал между страницами дневника Льва Толстого, как раз там, где великий писатель рассуждал о библейской заповеди «не укради».

Сидоров все-таки закончил филфак, поэтому про Льва Толстого слышал. Ему не хотелось нарушать заповедь, освященную размышлениями яснополянского гения, но... Так мечталось оседлать горячего бензинового коня, что спасу нет! Где уж тут дожидаться следующего тиража?!

Никто никогда не отправлялся на дело столь качественно экипированным — на ковре-самолете, в ушанке-невидимке и сапогах-скороходах. Под ушанку Сидоров натянул чулок, оставленный Нюрой. Выпив перед вылетом стаканчик живой воды, словно камикадзе — саке, он уселся на расстеленный посреди комнаты ковер и приказал:

— Вперед!

Ковер, подогнув края, протиснулся в балконную дверь и лег на заданный курс.

Было три часа ночи. Город внизу вступал в сладчайшую стадию сна. Спали в обнимку Храбрюк с Викторией, спала в больнице жена Купоросова — Зина, спал Михалыч и спал Калистрати. Спали Баобабов, Егор Нилыч, Дмитрий Ефимович, спрятавшийся под крылышком своей дородной супруги. Спала экс-чемпионка по художественной гимнастике, и снились ей братья Ларцовы. Спала Калерия, и снился ей Сидоров с нимбом вокруг макушки, но почему-то на костылях. Спали маменька с отчимом и спала Марья Ипатьевна с мужем Гаевым П.Н., в прошлом победителем социалистического соревнования. Участковый Серафим Затворов спал одним глазом, а вторым, естественно, следил за порядком. Лишь Купоросов не спал, но почему — о том речь впереди.

Что касается Драхмы, то нумизмат и сам точно не знал, спит он или не спит. Поздно вечером он вернулся из гостей и теперь мучился изжогой. Когда Сидоров причалил к балкону, Драхма, только что приняв порцию соды, лежал в полудреме и досчитывал седьмую сотню баранов. Сидоров прислушался и через открытую форточку влез в комнату. Книжный шкаф бликовал в лунном свете суперобложками. Он устремился к цели, сапоги-скороходы зацокали подковами по паркету.

Этого хватило, чтобы Драхма выплыл из забытья. Он увидел, как из шкафа выскочила книга, инстинктивно протянул руку, чтобы подхватить ее. Заметив его движение, Сидоров сразу забыл о своей невидимости и не затаился, а с перепугу ринулся к балкону, по дороге зацепился за стул и упал. Гибрид ушанки и сванской шапочки слетел с головы и покатился под стол.

Драхма, как и полагается владельцу крупной коллекции, постоянно боялся грабителей. У изголовья его кровати имелась кнопка, прикосновение к которой приводило в боевую готовность капканы и включало магнитофон с гипнотизирующим молчанием экстрасенса Кулана Чушпировского. Случилось, однако, то, чего не предусмотрели ни Драхма, ни Кулан Чушпировский.

Сидоров нырнул за ушанкой-невидимкой под стол и почувствовал — то врубился гипноз — потребность помахать руками, что, стоя на четвереньках, делать весьма затруднительно. Но потребность нарастала катастрофически — он заправил книгу за пазуху и стал загребать по полу, будто собирал сор.

Пальцы ткнулись в капкан, плотоядно лязгнуло. Сидоров издал вопль, потрясший дом. Децибелы сотрясли магнитофон, и он замотал в обратную сторону, разгипнотизируя Сидорова и гипнотизируя Драхму. Но, скинув чары Чушпировского, Сидоров не обрел способности соображать — ох, и больно же ему было! Он рванулся всем телом и отодрал капкан вместе с паркетинами, подскочил, пробив головой столешницу, и явил Драхме перекошенное лицо в поплывшем чулке.

Но загипнотизированный Драхма вместо того, чтобы хватать грабителя, самозабвенно водил руками по воздуху. Сидоров, неся стол, как ярмо, побежал к балкону, проломил дверь и вывалился на висящий за перилами ковер-самолет. Ковер тотчас растворился в ночном небе, но долго еще падали с небес на землю странные звуки — будто Господь Бог костерит ангелов в испорченный мегафон.

Драхма изображал пловца посреди океана, пока перематывалась кассета. Отойдя от гипноза, он отключил оскандалившуюся защитною систему, достал чистый лист бумаги и вывел округлыми буквами: «Явка с повинной».

Калерия честно призналась родителям в содеянном, но уточнила, что — хотя ей, в сущности, все равно — Сидоров ее разочаровал.

Супруга Дмитрия Ефимовича, не в силах дослушать рассказ дочери до конца, слегла с мигренью, а сам главбух впал в тяжелую задумчивость: не ожидал он от Сидорова такой прыти. Впрочем, Дмитрий Ефимович не любил пустого теоретизирования и, как практик до мозга костей, вознамерился извлечь из создавшейся ситуации максимум пользы. Завцехом производил впечатление человека поддатливого и, следовательно, должен был поступить, как честный человек.

То, что потенциальный зять де-юре женат, Дмитрия Ефимовича не смущало. Он надеялся развести Сидорова быстро, без суда и других жестоких формальностей.

Действовать предстояло тонко. Поэтому Дмитрий Ефимович не вызвал Сидорова на откровенный разговор, а повел молчаливую осаду, всем видом показывая, что ждет от завцехом первого шага.

Сидоров до рассвета распиливал ножовкой капкан — братьям не доверил, опасался, что заодно отпилят и руку, — и отмачивал в живой воде шишки и ссадины. Под утро, когда он только лег и собирался вздремнуть, пришел Михалыч.

Он сообщил, что Купоросовым после попойки на сидоровском дне рождения овладела навязчивая идея, будто подружился он с инопланетянином, который нуль-транспортируется на родную планету через бочку на заднем дворе гастронома. По твердости, с которой Купоросов стоял на своем, Михалыч понял, что единственное спасение Коли-Николаши в стационарном лечении, и лично отвез его в наркологическую психушку бывшего IV управления, превратившуюся недавно без изменения основных функций в амбулаторию санаторно-оздоровительного типа для тружеников кройки-шитья и Красного Креста с Полумесяцем. Ее главврач, будучи студентом, подрабатывал когда-то санитаром бок о бок с Михалычем.

— От меня-то чего надо? — неприветливо спросил Сидоров, которому очень хотелось спать.

— Что сволочь ты, сказать хочу, что... — И Михалыч, свободно оперируя различными идиоматическими выражениями, выдал про Сидорова всю правду.

Сидоров оскорбился — соответствующее приказание братьям приготовилось слететь с его губ, — но вовремя опомнился: не в его интересах было раздувать конфликт.

— Зря ты на меня, отец, напал, — сказал он. — Не понимаю я, что ли? Разве ж налил бы я ему? Не был он у меня, твой Коля. Привиделось ему это от обильного возлияния. Сам говоришь: навязчивая идея, алкогольный психоз. Так что, не клевещи, отец, не клевещи!.. А как он выглядел, этот инопланетянин? То есть в каком виде он Коле твоему привиделся?

Подрастерявшийся Михалыч описал Ивана.

— С мечом, говоришь, и в кольчуге? У меня познакомился? Во, загнул! — покатился со смеху Сидоров. — Ну, уморил! Правильно ты его лечиться отвез. Молодец, старик!

— Соседка Марья Ипатьевна видела, как ты Колю к себе зазывал, — попытался гнуть свою линию Михалыч.

— Нет, старик, ты мне положительно нравишься. С твоим упорством бревна лобзиком пилить. Врунья твоя Марья Ипатьевна, даже милиция ей не верит. А милиция у нас... у нас... — Сидоров сделал непонятный жест, вроде нарисовал скрипичный ключ. — В общем, хорошая у нас милиция. Ты ко мне вечерком заходи. Посидим, чайку попьем, поговорим о ее славных буднях. А сейчас извини, некогда. Будешь у Коли, привет передавай. Скажи, чтобы скорее выкидывал дурь из головы и к нормальной жизни возвращался. Нуль-транспортировка!.. Это ж надо такое выдумать!