Чтение онлайн

— Заливай! — скомандовал Сидоров.

— Если даже ведьма, зачем так? — вздохнул за его спиной Иван. — И-эх, люди!..

— Шел бы ты, Ваня, домой, если ничего в ведьмах не смыслишь. Тут слабонервным не место, — сказал Сидоров, чувствуя, что еще немного и его вывернет наизнанку.

— И-эх, люди!.. — повторил Иван и поплелся прочь.

А Сидорова не вывернуло — когда понадобилось, он забыл про тошноту. Каждый сантиметр гроба ощупал: все проверял, хорошо ли закреплена крышка, — и ничего, никаких желудочных реакций. Вот только никак не мог отделаться от ощущения, что плавающая в денатурате рука Калерии пытается дотянуться до него, но и это превозмог. В самом деле: назвался груздем — полезай в кузов!

Благополучно вернувшись посредством нуль-транспортировки домой, он загрустил и, вспомнив о своем поэтическом даре, сочинил элегию «Памяти К.». Заканчивалась элегия жизнеутверждающе:

Когда Сидоров и Ларцовы скрылись в дупле, у хрустального гроба появился Иван. Сдвинул крышку, вынул тело и положил под дерево. Потом окропил Калерию из фляги живой водой, и, пока она приходила в себя, трижды обошел вокруг нее, размахивая вынутым из походной сумы пучком забывальной травы и приговаривая:

— Забудь про Сидорова, забудь, забудь, забудь! Про плохое про все — забудь, забудь, забудь! И вообще про всю свою прежнюю жизнь — забудь, забудь, забудь! Только о матушке и батюшке помни!

Калерия потянулась и открыла глаза. Иван склонился над ней.

— Какая же ты ведьма?.. — сказал он, вглядываясь в ее лицо. — Дура ты, а не ведьма... — Он вынул меч и с размаху ударил по хрусталю. Из образовавшейся трещины на траву потек денатурат. — Поедешь со мной. Будешь моему батюшке дочкой названой.

Иван оглянулся и свистнул. Из-за деревьев на лужайку выпрыгнула серая тень.

Утром из города приехала Нюра, привезла письмо, вынутое из почтового ящика. Анонимный автор сообщал об ушанке, найденной в «известной Вам квартире», называл ее вещественным доказательством и предлагал явиться по «известному Вам адресу», дабы обсудить «сумму компенсации за материальный ущерб, нанесенный настоящему владельцу известного Вам лотерейного билета». Аноним вычислился без труда, но пользы от этого было мало. Не бежать же в милицию с жалобой на вымогателя.

Перечитав письмо, Сидоров представил круглое лицо Драхмы и страшно захотел заехать ему кулаком по носу, с кончика которого свисала кисточкой веселая бородавка.

Но, вспомнив вдруг о третьем законе Ньютона, он ограничился тем, что изваял корявую фигу и сказал, выбросив руку в направлении окна:

— На тебе!

Дав таким образом должный отпор наглым проискам, он решил дожидаться новых действий противоборствующей стороны.

Выписку Купоросова, если сказать правду, главврач задержал не только из-за его чрезмерной возбудимости, а если сказать еще точнее, то совсем не из-за нее. В амбулатории ожидалась комиссия минздрава, а Купоросов был образцово-показательным больным, прошедшим путь от галлюциноза до нормального человеческого облика.

Товар был показан лицом. Купоросов сыпал терминами из труда профессора Лукомского «Лечение хронического алкоголизма», которым его снабдил медбрат Василии, и привел комиссию в совершенный восторг. На следующий день после триумфа перед ним распахнулись ворота в человеческую жизнь.

— Мене, текел, фарес, — сказал главврач, напутствуя его. — Приятно было пообщаться. Надеюсь, свидимся, но в другом месте.

— Приходите в гости на чай с лимоном. Или вы что покрепче предпочитаете? — задал Купоросов провокационный вопрос.

— Где там... — скривился главврач. — Язва. Души лечим, желудки запускаем.

— Это ничего. Желудок — дело частное, а душа — достояние общенародное. Понимаете?

— Понимаю, — печально согласился главврач. — Михалычу привет!

На этом Купоросов покинул амбулаторию.

Автобус показал ему хвост, и он пошагал пешком через парк. Вдоль дорожки срезали траву, в воздухе пахло — нет, не травой, не цветами, не медом, не коровами, которым эту траву скормят, — жизнью пахло в прогретом звенящем воздухе. И Купоросов вдруг обнаружил способность умилиться этому.

Он даже порадовался, что Михалыч не приехал к выписке, как обещал. Славно было идти одному и думать, славно было щуриться на бело-желтое солнце и представлять, как повезет он жену с дочкой на море, где солнце в сто раз ярче и песок солнечного цвета. Дочка моря не видела — стыд на его отцовскую голову! Деньжат на поездку, конечно, нет, но ничего — до сентября, бархатного сезона, он заработает. Работать он умеет: и слесарем был, и плотником, и сварщиком, и два месяца шахтером, когда пробовал ухватить длинный рубль, но не ухватил — выперли из шахтеров за пьянку. Он — да не заработает?!.

...А Михалыч не приехал, потому что утром умерла Зина. Сердце.

Помолодевшая Марья Ипатьевна, наблюдавшая с товарками, как грузят носилки в «скорую», сказала:

— Это все ракеты. Поназапускали их, небо продырявили, а через дыры теперь радиация идет, жесткие волны называется, и дожди льют. Или вот еще выдумали: луч Лазаря! Откуда в такой экологии погоде нормальной взяться и здоровью откуда?

За три недели, прошедшие после исчезновения дочери, Дмитрии Ефимович превратился в сутулого старика с шаркающей походкой. Он стремительно худел, кожа на потемневшем лице обвисла серыми тряпочками. Он тихо вползал в контору, бессловесно просиживал до вечера и незаметно уходил. Дела Храбрюка и К0 перестали вызывать в нем эмоции. Оживлялся он лишь при виде заведующего скульптурной мастерской.

А ведь поначалу Дмитрий Ефимович отнесся к похищению Калерии без должной серьезности и, намереваясь противопоставить ожидаемому шантажу гранитную твердость, держался орел орлом. Предполагал, что Сидоров, встретив отпор, подожмет хвост: вернет заложницу в лоно семьи и сдастся на милость победителя.

Обращаться к властям при таком раскладе было просто глупо. Однако прошел день, другой, третий, а завцехом в ус не дул и шантажировать Дмитрия Ефимовича, похоже, не собирался. Он увлеченно добывал японский мотор для «Запорожца», а в остальном хранил олимпийское спокойствие.