Чтение онлайн

— Все дороги ведут в дурдом. Никакого перешейка нет, — сказал он, как будто бы равнодушно, еще сопротивляясь осознанию того, что рухнула последняя надежда.

Впрочем — что «перешеек»! «Большая земля» тоже была не реальнее инопланетного корабля или летящих по небу гробов. Она могла быть, но могла и не быть — ее существование проявлялось лишь в том, что он помнил о ней.

— Существует, конечно, — счел он нужным отмести сомнения.

И сомнения исчезли — он вспомнил о сыне; так горько ему стало, так горько и стыдно. Он опустился на валун у самой воды; но не видел ни колышащейся на поверхности радужной пленки, ни торчащей из земли прямо перед носком ботинка колючей проволоки, ни постоянно меняющих очертания, как бы ищущих что-то языков тумана — все заслонил улыбчивый мальчик с запавшими глазами. Аверин сжал ладонями уши, заскрипел зубами.

— Нет, я не дурак, — сказал он громко. — Я трус и подлец.

Помолчал, будто ожидая чьих-то возражений, и повторил;

— Трус и подлец, трус и подлец.

Он сидел долго — морщился, неслышно шевеля губами, и как будто мучительно размышлял о чем-то, но на самом деле голова была пуста, а рот вышептывал все те же слова: трус-подлец, трус-подлец, трус-подлец. Глаза, смотрящие вниз, под ноги, увидели, как вода преодолела плотинку из трех лежащих в ряд камешков и вертким ручейком потекла под ботинок. Колючая проволока теперь походила на диковинную водоросль. «Все прибывает», — подумал он о воде отстраненно — так, будто смотрел из космоса.

И очнулся; прикинул уровень, на который поднялась вода, — получилось нечто невообразимое. Екнуло сердце, но тут же он успокоил себя: до города далеко, сын вне опасности — не могла вода залить все и вся. И вспомнил, что Надежда живет у реки и на первом этаже, впервые за последние дни подумал о ней без раздражения. «Родится мальчик, — говорила Надежда, — ты будешь иногда приходить, ругать меня, что не так все делаю. Нам от тебя ничего нужно не будет, ни денег — ничего. Только приходи». И он обещал не раз — и приходить, и помогать деньгами, и — главное — дать мальчику фамилию и отчество; знал: так и сделает, потому что это тоже его сын — его! И страшился новой для себя ситуации; мальчик с запавшими глазами — другой мальчик, другой сын, старший сын — возникал перед ним. Аверину становилось не по себе; он боялся самого простого — что узнает жена и лишит его сына. Дыхание сдавливало, когда он заставлял себя думать, что будет тогда.

Вода обтекла подошвы и подобралась к валуну. В час она поднималась на десяток сантиметров, не меньше, — спокойно и неуклонно. Аверин подумал, что вода и туман действуют как одно целое. Он не поручился бы, что где-то далеко, а может быть, и совсем рядом, за гранью видимости, они перемешаны. Представилась фантасмагорическая картина: гигантские капли плавают, будто в невесомости, в белом молоке тумана, и люди идут между ними, как слепые, вытянув перед собой руки.

— Надо что-то делать, — сказал он.

— Надо что-то делать, — повторил он через минуту.

— Надо что-то делать, — повторил он еще через полчаса.

Итак, он находился на острове; нужна была лодка, на худой конец бревна, чтобы связать плот. Аверин вспомнил о похожем на ящера дереве, которое обходил по дороге; встал — под ногами хлюпнуло — и пошел, но не вдоль воды, а наискось, сокращая путь и как бы замыкая треугольник. Теперь он уже всерьез думал, что поплывет на плоте, будто всю жизнь вязал плоты и знал, как ствол с многочисленными ветками без пилы и топора превратить в бревна, а бревна без веревки связать вместе.

Едва ли не впервые за последнее время Аверину повезло — он вышел точно к лежащему у воды дереву; возьми он десятком метров правее, и пришлось бы потратить на поиски куда больше времени и сил. Дерево по-прежнему напоминало ящера, только комель, прежде скрывавшийся в воде, вытолкнуло на сушу, и создавалось впечатление, что ящер, приподняв голову с длинными, торчащими вбок наростами, вглядывается в туман.

Мысль о плоте — так и не успев осознать ее неосуществимость — Аверин отбросил в тот момент, когда, раздвинув мокрые ветки, прикоснулся к шершавому, в лоскутьях коры стволу. Он уперся в дерево, пытаясь сдвинуть его в воду, но оно намертво сцепилось с грунтом. Тогда он натаскал камней, обложил ими ствол, чтобы тот не двинулся вслед за уходящим берегом, и с великим трудом, намучившись, открутил две не самые крупные ветки.

Вода поднималась, пожалуй, даже быстрее десяти сантиметров в час. Когда голова ящера всплыла, Аверин вставил ветки под ствол как рычаги, налег на них всем телом, упираясь ногами так, что носки ботинок вдавились в мягкий грунт. Дерево не поддалось, но он не отступил и не ослабил напора. У него был союзник — прибывающая вода.

Противостояние продолжалось довольно долго. Аверин уже стоял по щиколотки в воде. Больше всего он опасался, что тонкие ветки не выдержат и переломятся. Стал наполняться правый ботинок. Аверин перенес весь упор на левую ногу и приподнял правую, словно хотел поставить ее повыше. И — тут затрещало; он навалился на свои рычат и упал вперед, на колени, разбрызгав веером воду; еще падая, вообразил, что подломились ветки, но нет — это приподнятый водой ствол наконец сдался и стронулся с места. Отброшенный отчаянным движением Аверина, он медленно отплывал — к нему можно было подойти по мелководью или дотянуться веткой, если бы...

Если бы в то короткое мгновение, когда Аверин еще не успел подняться, на плечо ему не легла рука. Голос, знакомый тонкий голосок, сказал:

— Пойдем домой, поздно уже. Загулял сегодня.

Даже помедлив несколько секунд, Аверин мог рвануться за исчезающим деревом и настичь его — пусть вплавь, а там будь что будет! — но ничего этого он не сделал.

— Ладно, — сказал он, вставая с колен. — Ладно.

Ящер развернулся головой вперед и, покачивая гребнем из веток, скрылся в тумане. Аверин оглянулся — Семен уже стоял на почтительном расстоянии.

— Ну что ж, пойдем! — сказал он, делая шаг к карлику; тот отступил. — Пойдем, пойдем! — повторил он. — Сейчас же пойдем!

Два человека сосуществовали в нем, но один с решительным, твердым, как у статуи, лицом был только оболочкой для другого — слабого и опустошенного.

— Пойдем, пойдем! — выкрикнул Аверин рыхлым голосом и остановился, сам испугавшись повторения утренней истерики.

Последовала пауза, в продолжение которой Семен несколько раз открывал рот, но так ничего и не сказал. Из тумана вышел Диплодок Иваныч и присел перед карликом на корточки, склонив набок голову и растянув свое непропорционально маленькое личико улыбкой.

— Они мне плохого не сделали, только я во всем виноват, — сказал Аверин, не замечая, что думает вслух.

— Тебе виднее, — отозвался Семен и вскарабкался Диплодоку Иванычу на шею. — Пошли, что ли, замполит, а?

Аверин кивнул. Семен ткнул Диплодока Иваныча пятками в ребра.

— Но-о! Пошел, родимый!

— Диплодок Иваныч! — сказал Аверин. — Хотите... я вам свой ужин отдам?

Диплодок Иваныч, уже собравшийся взять с места, переступил ногами и произнес веско:

— Ужин.