Тайна
Шрифт:
Она уже в вагоне. Прижала лицо к стеклу, отчего смешно сплющился носик, шепчет что-то. Поезд гудит, вздрагивает тяжело, медленно трогается. Он вскакивает на подножку… и она обнимает его, улыбается радостно, заглядывая ему в глаза. Он прижимает ее к себе, вдыхая легкий солнечный запах ее волос. Поезд набирает скорость, колеса стучат весело и гулко. За окном мелькают деревья, вытягиваясь в одну темную жирную линию. Он вздыхает полной грудью. Все плохое осталось позади… Впереди только радость… любовь и… море… бесконечное… тихое… синее море…
Глава четырнадцатая
1
Через несколько часов они шли по берегу, взявшись за руки, по влажному теплому песку. Смеялись, запрокидывая лица к голубому с проталинами облаков небу.
Долго сидели у моря, почти у самой воды, смотрели на это бесконечное бескрайнее завораживающее чудо. Тихая прозрачно-зеленая волна ласкала их босые ноги. Лера положила свою голову ему на плечо, и он иногда целовал ее в нагретую солнцем макушку, и тогда она поворачивала к нему милое улыбающееся лицо, и он улыбался ей в ответ и легко касался губами теплых, чуть солоноватых от морского воздуха и воды, губ.
Когда солнце уже скрылось за горизонтом, сливающимся с морем, они пришли в небольшой приморский поселок, раскинувшийся совсем недалеко от берега, к маленькому глинобитному домику с выбеленными мелом стенами, с голубыми резными ставенками, с террасой, увитой виноградом. Вошли во дворик, заросший цветами и травой.
Лера открыла дверь, и они оказались в темной прохладе небольших с низкими потолками комнат.
Распахнули ставни, зажгли свет, решили немного прибраться и поужинать, поставили чайник. И все это так отличалось от того, что окружало его последние годы… Белые занавески на окнах, грубо сколоченный дощатый стол под пестрой скатертью, и Лера в ситцевом халатике . Так трогательно, так по-домашнему уютно… У него отпустило сердце, словно кто-то невидимый разжал кулак.
Пили чай, разговаривали, смотрели друг другу в глаза. Незаметно за белыми занавесками наступила ночь, тихая и долгая.
Эти дни, наполненные солнцем, воздухом и морем, были самыми счастливыми в его жизни.
Они часами бродили по берегу, загребая босыми ногами золотистый песок, подбирали и рассматривали раковины и камни, купались в прохладном, уже по-осеннему начинающем остывать море. Больше молчали, чем говорили. Разговоры были очень осторожными, они как будто бережно прикасались друг к другу, боясь обидеть, испортить неосмотрительным словом то легкое, доверительное, что складывалось между ними.
Как-то у нее зазвонил сотовый, она нахмурилась, взглянув на него, и вдруг вырыла в песке небольшую ямку, положила в нее телефон и засыпала его песком.
– Он мне больше не нужен, – просто сказала она…
И тогда он тоже достал свой сотовый, который был выключен все это время, и тоже закопал его в песок.
– Мне тоже не нужен.
Они улыбнулись друг другу, и ушли, взявшись за руки, ни разу не обернувшись, и не увидев, как нахлынувшая волна скрыла под собой два маленьких могильных холмика. Больше они не приходили на это место.
Она все время рисовала – море, деревья, белые домики, рыночных торговок, детей, игравших на берегу. И его… Долго усаживала, касаясь легкими руками, а, когда рисовала, задумывалась вдруг с тихой улыбкой, застывала с карандашом в руке, смотрела, не отрывая глаз от его лица.
Они много времени проводили в доме, возились в саду, копая грядки под клубнику и высаживая цветы, словно им предстояло прожить здесь много лет. Он учил ее готовить, смеясь и подшучивая над ее неловкостью. Ходили на рынок, шумный, кричащий красками плодовитой щедрой южной осени. Максим долго приценивался, азартно торговался, хохотал и заигрывал с торговками, подмигивая при этом Лере, и ощущал при этом такую неистовую щекочущую изнутри радость, что начинала кружиться голова.
Вообще он много смеялся эти дни, а она наоборот была тихой, молчаливой, только смотрела на него, и он чувствовал в ней какую-то грусть.
Он боялся обидеть ее и старался не спешить, не торопил тот последний миг, который должен был связать их надолго, - он чувствовал это, - может быть навсегда.
Но эта ночь наступила… и с ними случилось то, что должно было случиться. То, чего он боялся, о чем не хотел думать, и все-таки думал беспрестанно, желая этого и мучаясь от этого желания.
Они пришли с моря, весь вечер она была молчаливой, печальной. Он спросил ее, что с ней, о чем она грустит. Она вдруг обняла его и заплакала, уткнувшись в его плечо. Он успокаивал ее, вытирал слезы, пытался шутить. Она отвернулась, отошла к окну. Ему стало жаль ее. Она выглядела такой хрупкой, юной, совсем одинокой.
Он подошел, повернул ее к себе, обнял. Она подняла к нему лицо, и совсем близко он увидел ее губы - нежные, розовые, припухшие от плача. Он поцеловал ее.
Она была такой нежной, такой податливой, такой покорной.
Он не мог больше сдерживать себя и больше не хотел быть только снисходительным покровителем.
Ему нужна была ее нежность, ее покорность. Ему нужна была она вся, вся без остатка. Он был ее первым мужчиной, и осознание этого наполнило его гордостью и нежностью, нежностью, которой он не испытывал ни к кому и никогда.
Она уснула на его плече. Он долго смотрел на ее тонкое лицо, на губы, грустно сомкнутые, на длинные чуть дрожащие ресницы… осторожно откинул волосы с теплого лба, прикоснулся губами.
Хотелось курить, но он боялся потревожить ее.
Залаяла соседская собака. Он осторожно освободил руку, приподнялся на локте, откинул занавеску. Ему показалось, что за окном стоит кто-то. Он быстро встал. Лера заворочалась, что-то сказала во сне, он не расслышал, и снова уснула. Он оделся и вышел из комнаты. Открыл заскрипевшую дверь, вышел на террасу. И снова как-будто темная фигура у калитки.
– Кто там? – крикнул он.
Никто не отозвался. В несколько мгновений он оказался у ворот. Никого не было, но калитка была открыта, а ведь он точно помнил, что закрывал ее вечером.