Чтение онлайн

Программы, которые Карлотто разрабатывал для АСК, включали так называемый «фрактальный анализ». Для пояснения скажем: природа склонна повторять себя в специфических областях на языке морфологии природных черт. Например, листья папоротника, каждый из которых является масштабной моделью более крупного листа, или трещины в скале, похожие в уменьшенном масштабе на большие горные расщелины. Базовые формы, составляющие природные структуры, называются термином «фракталы», которые повторяются в разных масштабах. Благодаря этому качеству природных объектов походить друг на друга компьютер может быть использован для обнаружения повторения базового морфологического фрактала и отличения его от объекта, не соответствующего фрактальной модели.

Эта техника может быть использована в военных целях для распознавания созданных руками человека объектов и установок, замаскированных на любой местности. Сначала компьютер вычисляет «нормальную» фрактальную модель для определенной местности, затем анализирует весь регион и ярко освещает все те части местности, которые не соответствуют фракталам. Если такие объекты оказываются нефрактальными в достаточно большой степени, тогда их считают чуждыми данной конкретной местности, т. е. скорее всего созданными руками человека. Подсчитано, что фрактальный анализ позволяет правильно идентифицировать искусственные объекты с примерно восьмидесятипроцентной точностью.

Вместе со своим коллегой Майклом Штейном Карлотто провел детальный фрактальный анализ кадров, переданных «Викингом»:

«Мы обнаружили, что «лицо» – наименее естественный объект на кадре 35А72, и наложили его на примыкающие кадры. Он также оказался наименее естественным объектом для четырех-пяти кадров, что мы проверили. Весьма аномальным».

В результате проделанный Карлотто фрактальный анализ представил «лицо» как наименее естественный объект на расстоянии в 15 тысяч километров во всех направлениях и дал кривую отклонения от модели чуть резче выраженную, чем от военной машины!

Чем бы оно ни оказалось в конечном итоге – Искусственной скульптурой или причудливо эрозировавшей столовой горой, «лицо» на Марсе не является «тенью, чем-то напоминающей лицо». Оно выглядит похожим на лицо, потому что имеет подобную лицу форму. Мы считаем, что работа Карлотто доказывает по меньшей мере это. Но она не доказывает его искусственного происхождения отчасти потому, что неосвещенная сторона «лица» в целом гораздо менее убедительна, чем освещенная, как это с готовностью признает и сам Карлотто:

«Очевидно, что затененная сторона «лица» либо не закончена, либо деградировала и не является зеркальным отражением освещенной Солнцем стороны. Сторонники гипотезы разумного происхождения доказывают, что это искажение могло быть вызвано падением метеорита, эрозией на протяжении долгого времени, прямого отказа от проекта или преднамеренным прекращением работ после достижения адекватной узнаваемости лица. Оппонентов не удивляет шероховатость в симметрии того, что они принимают за образовавшуюся естественным путем столовую гору.

Всем следует помнить, что изначальные, переданные «Викингом» данные о затененной стороне «лица» содержат крайне мало информации и, следовательно, являются самым слабым звеном в цепи воссоздания изображения. Окончательного суждения о симметрии контура и характере любой детали на затененной стороне следует избегать до тех пор, пока «лицо» не будет заснято при более подходящем освещении».

«Марс-Глобал-Сервейер» преуспел-таки – 5 апреля 1998 года – в перефотографировании «лица» при более адекватном освещении и высоком разрешении. Как мы увидим в Главе 15, изображение осталось сомнительным. Однако «лицо» не стоит особняком, и – как говорил нам Карлотто в декабре 1996 года – именно его окружение дает наиболее убедительные доказательства искусственности.

«Около года назад я начал просматривать иное направление, иной путь исследования. По случайному совпадению в последние годы я все больше занимался «байесским анализом» – способом сбора действительно огромного количества фактов и определения той степени, в которой они подкрепляют или опровергают твою гипотезу. Примерно с год назад я вдруг подумал, а почему бы не использовать этот же способ и не собрать все данные (об искусственности в Сидонии) – не только результаты моей собственном работы, но и более ранние находки Хоугленда и других.

Вот почему на протяжении последнего года я, как мне кажется, изменился в определенном смысле слова: впервые взявшись за это дело, я действовал без предвзятости, но не стремился раструбить о своей победе – всегда старался поступать очень осмотрительно… Еще год назад, если бы кто-то спросил меня: «Что ты думаешь о шансах (искусственного происхождения структур в Сидонии)?», я бы ответил: «51 против 49», т. е. дал бы поистине консервативную техническую оценку. Но я всегда неоднозначно относился к этой проблеме… Интуитивно я, пожалуй, чувствовал тут нечто большее, но это было на уровне подсознания. Бай-есский анализ, думалось мне, выявил лишь то, что У меня нет ни одной явной улики вроде «дымящегося» пистолета. Вместо нее есть масса мелких фактиков, которая складывается в нечто целое… В тот момент я уверился в том, что речь идет об искусственных объектах».

Вдохновленный остатками гигантских статуй Рамзеса II на западном берегу Нила в Луксоре, Перси Биш Шелли [4] (1792—1822) написал поэму «Озимандия» – западающее в память повествование о высокомерии и разрушении. В ней рассказывается о путешественнике, посетившем обломки громадной разбитой статуи «Царя царей Озимандиаса» и прочитавшем на ней: «Взгляни на труды мои, о Высокомерный, и отчайся». Царь в гордыне своей желает, чтобы читатель взглянул на великолепный город, которым он правит, и пришел в отчаяние при виде его величия, но время обратило его труды в прах. Эта строчка обретает значение предупреждения о смертности тем высокомерным правителям, которые, подобно Озимандиасу, считают себя сильнее смерти.

Если бы мы стояли на равнине Сидонии, мы также увидели бы «полупогруженное в песок, разбитое лицо». С такого близкого расстояния мы могли бы разобраться, смотрим ли мы просто на какой-то холм или ощущаем себя пигмеями перед осыпающейся посмертной маской древнего инопланетного Озимандиаса.

Быть может, мы даже смогли бы увидеть его «труды»?

Поскольку, если бы мы пересекли когда-то залитую водой равнину и приблизились бы к древней береговой линии, мы оказались бы на месте, где еще может стоять – хоть и в руинах – город…