Чтение онлайн

Солнечный свет затопляет комнату; Галахад раздвигает занавески алькова.

Король. Альков! Кровать пуста!

Галахад. Это феи. Их рой проворен и хлопотлив. Смерть им ненавистна. Они вырабатывают незримость, как пчелы — мед. (Оборачивается к остальным.) Рыцари Круглого Стола, мне остается сказать вам «прощайте».

Король. Не уходите, останьтесь с нами.

Галахад. Мерлин перемешается быстро. Он не перестает вредить. Меня ждут в других местах. Я нигде не задерживаюсь. Я странствую в поисках великого приключения, вы это знаете, Артур. Надо платить, за все платить. Платить собой и своими делами.

Король. Король всех рыцарей, наша любовь повсюду будет с вами.

Галахад. Я всего лишь поэт. Не рыцарь, не король.

Саграмур (опускается на одно колено перед Галахадом и целует край его туники). Поэт!

Галахад. Как вы, Саграмур.

Саграмур. Увы, я в это верил. Гибельное сиденье доказало мне, что нечего заноситься.

Галахад. Напротив, считайте, что вам повезло. Быть может, вам еще случится пожалеть о кровавом пятне. Всякое пятно — это точка соприкосновения с землей. Мои доспехи незапятнаны — и я ни с кем не могу соприкоснуться.

Саграмур. Если вам и нужно уходить, задержитесь немного. Мы вас любим.

Галахад. Меня отнимают у всех, кого я люблю.

И вот его уже нет, дверь за ним закрылась. Дети хотят кинуться вдогонку, король их удерживает.

Король. Отпустите его.

Птичье пение становится громче.

Бландина. Птицы! Я думала, никогда их больше не услышу. Послушайте, как заливаются.

Король. С ума сойти. Это так вот и было раньше?

Гавейн. Я прекрасно помню птиц до моего заточения. Они пели эти же самые песни и поднимали такой же шум.

Бланлина. Солнечный свет слепит мне глаза.

Гавейн. Мы привыкли к полумраку и беззвучию. Грааль восстановил порядок. Воздадим ему хвалу.

Король. В мои годы трудно воскресать. Бедные мои глаза! Бедные мои уши! (Обнимает сына и дочь.)

Бландина. А кстати, Саграмур, что я вспомнила: ты ведь понимаешь язык птиц. Не можешь ли перевести нам, что они говорят? Почему бы им не добавить свое слово к этой истории?

Саграмур. Я так давно не упражнялся. Мне бы надо заново освоить…

Все. Ну попробуй, Саграмур… Нет, ты попробуй, попробуй…

Саграмур. Погодите… (Закрывает глаза, прислушивается, склонив голову набок; птичий гомон усиливается.) Они говорят…

Король. Что говорят?

Саграмур. Они говорят: Плати, плати, плати, плати, плати, плати. Надо платить, платить, платить. Плати, плати, плати, плати, плати. Надо платить, платить, платить. Плати, плати, плати…

Мы знаем, как странно умер Людвиг II Баварский и сколько было всего написано в попытках разгадать тайну его смерти. Перечитывая некоторые из этих текстов, я подумал, что было бы интересно и своевременно затеять некую большую театральную игру, придумав историческое происшествие того же порядка и написав пьесу, проливающую свет на его тайну.

Чтение книг о смерти короля снова погрузило меня в атмосферу этой семьи, члены которой, неспособные создавать шедевры, сами стремились стать таковыми, даже если это оканчивалось для них, как и положено, всеми возможными бедами.

Мне нужно было придумать историю, место действия, главных и второстепенных героев, способных ввести публику в заблуждение и польстить ее пристрастию к узнаванию, которое она предпочитает познанию, ибо это требует меньших усилий.

Прекрасное исследование Реми де Гурмона в «Литературных портретах» подарило мне образ моей королевы. Она должна была быть до наивности гордой, грациозной, порывистой, смелой, элегантной и чуткой к зову судьбы, подобно императрице Елизавете Австрийской. Я даже взял целиком две или три фразы, которые ей приписывают.

Подлинное несчастье этих коронованных особ, чьи достоинства намного выше уготованной им роли, состоит в том, что они скорее идеи, чем живые существа. И зачастую они погибали, повстречавшись с другою идеей. И тогда я подумал, что выведу на сцену две идеи, столкну их друг с дружкой и поставлю в такие обстоятельства, в которых они принуждены будут материализоваться. Королева — анархистка по духу и царственный по духу анархист… Если преступление не совершается сразу, если они говорят между собой, если речь уже не идет об ударе ножом в спину у пристани на Женевском озере, наша королева не замедлит превратиться в женщину, а наш анархист — снова стать мужчиной. Каждый из них предает свое дело — для дела, что станет их общим. Они объединяются в созвездие или, скорее, во вспыхнувший на мгновение и тут же исчезнувший метеор.

Вот уже некоторое время меня волнует вопрос: чем вызван определенный упадок драмы, почему активный театр сдает свои позиции театру словесному и режиссерскому? По-моему виноват в этом кинематограф, потому что, с одной стороны, он приучил публику видеть героев в исполнении молодых актеров, а с другой — выработал у актеров привычку говорить тихо и как можно меньше двигаться. Это привело к тому, что поколебались самые основы театральной условности, исчезли «Священные чудовища», чьи ухватки, модуляции голоса, маски престарелых хищников, мощные грудные клетки, рукотворные легенды как раз и придавали искусству необходимый объем, когда актер возвышался над залом, отдаленный от публики подмостками и всепожирающими огнями рампы. Старики-Оресты и старухи-Гермионы, увы, вышли из моды, и, лишившись кариатид, рухнули с ними великие роли. Им на смену пришли, даже порой не отдавая себе в этом отчета, слова во имя слов и режиссура. Слова и режиссура приобрели такое значение, о котором ни Сара Бернар, ни де Макс, ни Режан, ни Муне-Сюлли, ни Люсьен Гитри даже и не догадывались. И это на тех самых подмостках, по которым ходили наши патриархи, где режиссура осуществлялась сама собой, а декорации никогда не заслоняли собою актера.