Чтение онлайн

Сука, the best.

В голове мелькает понимание: если продолжу в том же темпе жрать градусы, найду себя утром в туфлях лаковых да в блевотине.

— Мне приснился сон. Там были дети, — вываливает Шмидт неожиданно. — Авелия и Оля, — с этими именами в мою грудь входит затупленный нож. Входит и застывает. Я с ним тоже. — Девочки сказали… Если мы не будем вместе, их души больше никогда не родятся.

— Что за бред? — давлю я со скрипом. — Что ты, мать твою, несешь?

Злюсь, потому что она лезет в ту зону души, где боль, как ядерный гриб, накрывает всю площадь, дай только путь.

Задерживаю дыхание. Считаю до десяти, пытаясь сбить этот пожар. Пламя внутри чуть стихает, но я знаю — это всего на мгновение. Скоро снова вспыхнет, еще жарче.

— Во многих наших жизнях страдали дети, — не унимается Шмидт. — И сейчас… Это повторяется, Дима. Белла появилась не просто так.

Конечно, не просто так. Высушенный существованием без ядовитой Фиалки, как ебанутый гений, просчитал возвращение. Пусть хотя бы затем, чтобы меня уничтожить.

— Признай ее ребенка, Дима. Это твой долг.

После этого загона приходится вырубить не только остатки человечности, но и банальную логику.

Полное отключение.

Потому что духовная трансформация, в которой мы с Фиалкой нуждаемся, невозможна на чиле — под дебильные дзен-пиликалки и в позе лотоса. Чтобы вырасти над собой, нужно, мать вашу, пройти через боль, страдания и смерть собственного эго.

Гореть, так до пепла.

— Не хочется, конечно, впутывать в эти дела Бога… Но… О Боже, Шмидт, че ты наваливаешь? — намеренно деградирую, скидывая опыт до заводских настроек. Все ради того, чтобы опуститься на самое дно и, зацепив добровольно вкопавшуюся в ил Фиалку, вытащить ее на поверхность. — Какой, блядь, долг? С меня каждая что-то дерет: кто-то бабки, кто-то душу, а кто-то, мать его, семя. Я добро на оплодотворение не давал. И уж тем более я не вписывался, когда эта шалава решила оставить ребенка. Так уж получилось. Так бывает, — разводя руками, вглядываюсь в лицо Лии, как в табло бомбы. Рванет? Не рванет? Дожимаю изо всех сил: — С хера ли мне признавать бастарда?! Меня внаглую обокрали, когда я, блядь, платил только за трах!

К моему глубокому сожалению, Шмидт не взрывается. Более того, она даже не вспыхивает. Паскудно, но кажется, часть ее, как и часть меня, уже мертва.

— В любом случае это твой ребенок, Дима. Ты не можешь его бросить, — говорит с леденящей душу отрешенностью. И звучит вербально так, словно кто-то реально держит еепод водой, лишая кислорода. — Я тебе не позволю. Иначе погибнут все мои дети.

Нож внутри меня проворачивается. Рассекает не только плоть, но и, задевая кости, заставляет последних, словно живых существ, выть.

— Я приму его только на одном условии, — отрезаю с вызовом, от которого не собираюсь отступать, несмотря на флегматичность Фиалки.

— Каком? — с расчетом или нет, но ее голос звучит еще более тускло.

Настолько похрен?!

Невольно, без какого-либо плана прихожу в состояние бешеной ярости. Наружу ее, естественно, не бросаю. Но внутренне сдаюсь, позволяя собой руководить.

— Ты будешь со мной. В моем доме. В моей постели. Без права на отказ, — чеканю жестко, не оставляя зазоров на торг.

С-с-сука…

Превращаю секс в высшую меру наказания.

Умно ли это, учитывая все наши старые чувства? Вряд ли. Но иначе я не могу.

Шмидт смотрит на меня, как на форменного ублюдка, что я в принципе и заслуживаю. Могла бы напомнить, что я поступал подобным образом по меньшей мере трижды. Но она этого не делает. Не делает ничего из того, что я жду. Истязает молчанием.

Тишина затягивается. Ее можно было бы назвать противостоянием, если бы мы оба не осознавали, что в этом поединке Фиалка уже проиграла.

Вижу, как в ней что-то ломается и, корчась в агонии, умирает. Благодарю Бога.

R.I.P.

— Я согласна, — выдох на усилии, словно она физически эту черту пересекает.

Внутри меня что-то бахает и тут же начинает выдавать дурь. Это не похоже на триумф. На хрен. Тупо хищное удовлетворение, как будто поставил галочку в списке. Одним делом меньше, но до конца ещё далеко.

— Еще что-то? — подначиваю с тем же звериным азартом. — Вижу по глазам, что не все.

— Ты заберешь из клиники своего брата.

Я изо всех сил стараюсь держать фасон, но челюсти напрягаются, а черты лица заостряются настолько, что самому некомфортно становится.

— При чем здесь он?

— Елизар тоже жертва наших ошибок. Прошлое влияет на весь род.

— Это что за анекдот, блядь? Собери всех детей?! — толкаю я резко, не сдерживая злобы. — Не много ли ты на нас, мать твою, повесила?!

— Согласен? — роняет Шмидт, будто это решение — нечто незначительное. Будто оно, сука, не изменит наши жизни до основания. Будто верит, что у меня есть ресурс все это тащить. — Дима?

Крайне сложно отвечать, когда внутри разгорается то, что глушил вискарем. Грудь с такой силой сдавливает, что кажется, сердце попросту лопнет. Лопнет и разбросает по комнате все, что веками носил.

— Согласен?

— Согласен.

[1] Бочина (жарг.) — косяк, ошибка.

Да, так бывает, что мы смиряемся с положением,

которое противоречит нашим глубинным убеждениям.

Как же мы заблуждаемся, полагая, что управляем своей жизнью. Оглушительное открытие — вдруг выяснить, что твое существование вне зоны твоего влияния.

На то, чтобы полностью примириться со своей участью, у меня в запасе неделя. Этот временной люфт я выигрываю лишь потому, что Фильфиневич, сосредотачиваясь на выполнении своих обязательств, не торопится с консумацией сделки.

— Сдай необходимые анализы и реши вопрос с контрацепцией, — требует он за завтраком в понедельник.

Коротко. Без эмоций. Словно делая заказ в борделе.

В моих висках активируется тротиловый заряд. Грудь пережимает. Горло сдавливает. Руки, которыми я пытаюсь удерживать столовые приборы, начинает сечь дрожь.