Телефон звонит по ночам

Она бежала по длинному подземному залу метрополитена, и люди оглядывались. Одетая, как одеваются для театра, она выделялась среди озабоченной, спешащей утренней толпы.

На нее оглядывались, окидывали изучающим взглядом всю, от модной прически до туфель на немыслимо тонких, выгнутых каблуках.

Она держала красную сумочку в руке, обтянутой серой нейлоновой перчаткой, сквозь которую просвечивало обручальное кольцо.

Она бежала, не жалея каблуков, рискуя поскользнуться на мраморном полу. Она бежала бы вверх по эскалатору, но он был забит людьми, и ей пришлось смириться и терпеливо ждать, пока он вынесет ее наверх.

Она слегка задыхалась. Щеки ее побледнели, и от этого резче обозначились темные глаза и рот с пухлой нижней губой. Запах духов, опережая ее, тянулся вверх, овевая лица свежестью и горечью.

Медленно ползла лестница. Там, наверху, было утро, голубое, ясное, какое бывает только в первые теплые дни.

Там был вокзал и поезд, который подойдет к перрону через пять минут.

Она вырвалась из метро и не увидела ни башенок вокзала, ни площади, на которой он стоял. Только сейчас она вспомнила, что на этой станции метро имеет два выхода – к вокзалу и к рынку.

Перед ней был рынок. И она побежала через него, мимо прилавков, заваленных зеленым луком и редиской, лубочными игрушками и вениками. Бежала, едва не сшибая женщин с кошелками, и слышала вслед: «Ненормальная!»

Наконец она увидела площадь и вокзал с башенками. Она не любила этот вокзал, всегда пыльный, неприбранный, с чахлыми клумбами и лохматыми тополями, с которых летел пух и которые тоже от этого казались неприбранными, как бы невыспавшимися, с пухом в лохматой нечесаной листве.

Семь лет она не была здесь, а кажется, ничто не изменилось. Голос диктора объявил, что поезд номер одиннадцать прибывает на второй путь. Состав уже виднелся вдали, было похоже, что он остановился там и не движется. Теперь ей хотелось, чтобы это было так. Чтобы между ней и им осталось еще время и пространство и можно было бы отдышаться, взять себя в руки, придумать первые слова или хотя бы просто насладиться этими минутами, разделяющими их сейчас, когда встреча уже неминуема.

Поезд приближался. Его тянул электровоз. Он промелькнул, весело блеснув стеклом и эмалью.

Поезд одиннадцать. Вагон девять.

Она пошла вдоль состава, щурясь от солнца, с подобием улыбки на растерянном лице. Она мимоходом одаряла встречных этой улыбкой, предназначенной тому, кого она еще не видела перед собой, и они улыбались ей в ответ.

«Вагон девять, – подумала она. – Как далеко. Мне не дойти». Ноги вдруг сделались чужими. Она шла, вглядываясь вперед, спеша и боясь увидеть его.

И увидела шагах в десяти от себя. Ухватилась за фонарный столб. Позвала негромко:

– Стах!

И громко, отчаянно:

– Стах!!

Он стоял на платформе, с чемоданчиком, зажатым между сапог. С брезентовым серым плащом на руке. С папиросой в зубах. Чиркал по коробке – спички ломались.

– Стах!!

Он поднял голову и увидел ее. Чиркнул спичкой – и она зажглась. Закурил, поднял с земли чемоданчик и пошел к ней.

«Боже, – подумала она с жалостью и страхом. – Что теперь будет?..»

– Пришла? – сказал он. – Молодец. Я думал, не придешь.

– Давай сядем, – сказала она. – Эти чертовы каблуки. Замучили меня.

Они сели на скамейку тут же на платформе. Мимо шел народ с чемоданами и узлами. Носильщики катили тележки с багажом.

– Зачем же мучишься? – спросил он. – Носишь такие?..

– Модно.

– Модно, – повторил он и усмехнулся.

Он смотрел на нее, но не так, как те, в вагоне метро и на улице. Те разглядывали ее платье, туфли. Он смотрел ей в лицо. Оно одно приковало его внимание. Он смотрел требовательно, чуть прищурясь. Не в глаза ей, а как бы поверх ее глаз. Может быть, на чуть обозначившиеся первые бороздки на ее лбу.

Наверное, в его памяти она была другой, как и он был другим в ее памяти. В снах, в воображении этот день был пережит ими не раз, и теперь шел поединок воображения с реальностью. Семь лет прошло. Почему-то она не думала об этом, когда бежала сюда. Семь лет, как они расстались. Тогда у нее не было таких туфель, и перчаток она тогда не носила. Вообще она была плохо одета. Ну и конечно денег.

Теперь у нее есть вкус и деньги. Что из этого? Тогда ей было двадцать четыре года. Теперь ей тридцать один. Она с волнением ждала, что он скажет.

Семь лет назад он был почти мальчишкой. Теперь он сидел рядом с ней усталый, исхудавший, плохо выбритый. А глаза прежние – серые, внимательные, чуть насмешливые. Глаза, которые нельзя забыть.

– Жарко у вас, – сказал он. – В сводках обещали дожди. Пришлось тащить с собой плащ.

– У нас были дожди. Знаешь, лило две недели. А потом вдруг стало тепло. У вас там, наверно, вишни цветут вовсю?

– Уже отцвели.

– Ой, Стах…

– Что Стах? – Теперь она разглядывала его, а он сидел под ее взглядом. Лицо его стало хмурым от волнения. – Что Стах?

– Я так бежала. Телеграмму принесли сегодня утром. Куда ты едешь? Зачем?.. А если бы я опоздала? Что бы ты стал делать?

– Я бы сел на эту скамейку и стал тебя ждать.

– И долго бы ждал?

Он засмеялся. И вмиг стал прежним. До того прежним и родным, что сердце ее дрогнуло от благодарности.

– Ты б хотела, чтобы я сказал «до вечера». Ну нет. Я бы посидел полчаса и пошел чего-нибудь поесть.

– Ты хочешь есть? Поедем ко мне…

– К тебе?

– Конечно. Олег знает, что я поехала тебя встречать. Я сказала, что приведу тебя обедать. Он не против.

– Вот как. Он не против. – Он глубоко затянулся и выбросил папиросу. – Однако не мешает спросить и меня.

– Почему ты не хочешь, Стах? – спросила она, – Пойдем. Посмотришь, как я живу. Не хочешь?

– Нет, – сказал он твердо. И поднялся. – Не хочу.

Он был не намного выше ее. А сейчас ее кабдуки почти уравняли их. В его взгляде была непреклонность. И эта непреклонность лучше всяких слов сказала ей о том, что он ничего не забыл и ничего не простил ей.

Они пошли по платформе к выходу. Она опиралась на его руку. В другой он нес плащ и чемоданчик. Она подумала, что ему неудобно нести все в одной руке, но все же не могла отпустить его. Сквозь сукно военного кителя, она чувствовала его острый локоть и сильные мускулы, но все же рука была тоньше и слабее той, на которую она привыкла опираться.