Тёмные складки

Павлик Прострелов был самый настоящий лунатик, ночами ходил во сне. Когда он появлялся во дворе после ночных похождений, в глазах его замечали какой-то студенистый отблеск, словно бы он долго всматривался во что-то холодное и страшное, и взгляд пропитался увиденным. В другие дни, если накануне обходилось без приступов лунатизма, взгляд у Павлика был самый обыкновенный.

Все приятели во дворе звали его Лютиком. Эту кличку придумала ему Марсианка, Маринка Серафимова. Чуть ли не все клички во дворе были на её совести. Слово у Марсианки меткое и прилипчивое. Оно и немудрено; ведь если ты сочиняешь стихи, да ещё такие обидные и ядовитые, сыпешь ими, как искрами, на ходу, то, конечно, всякая кличка, тобой придуманная, будет веской, меткой и цепкой, как репей.

Марсианку во дворе уважали, даже побаивались – а двор большой был, образованный тремя размашистыми шестнадцатиэтажками, – она же никогда не смеялась над болезнью Лютика. Даже напротив: когда Борька Волкогуб попробовал подтрунить над его лунатизмом, так осадила этого дылду, что тот покраснел у всех на глазах от стыда и бессильной ярости.

Тронуть её никто и пальцем не посмел бы. Все знали, какой у Марсианки жуткий тип старший брат. Высокий, широкоплечий, с мрачным лицом, почти скрытым завесой длинных чёрных волос, из-под которых белели жутковатые глаза, какие-то акульи, – он наводил ужас на всех подростков, кому приходилось встречаться с ним взглядом.

Состязаться же с Марсианкой в злом сарказме один на один смысла не имело – здесь ей не было равных. Так что, после неудачного Борькиного опыта, смеяться над Лютиком никто уже не пробовал.

Два года назад, когда Лютик только начал ходить во сне – сразу после своего дня рожденья, ему тогда стукнуло десять, – он выходил из квартиры, спускался по лестнице со своего двенадцатого этажа и бродил по микрорайону. Но вскоре отец его поставил на дверь дополнительный замок, не открывавшийся изнутри без ключа, который от Лютика прятали. Тогда он стал бродить во сне исключительно в пределах своего жилища.

Один раз зашёл он, спящий, в спальню к родителям и стоял над их кроватью, пока мать не проснулась, сквозь сон почуяв неладное. Она разбудила мужа, и они наблюдали, как спящий сын стоит столбом посреди комнаты, затем приходит в движение и механически удаляется в коридор.

Тихо поднявшись, накинув халаты, они осторожно последовали за ним. Тогда-то им и стало страшно, потому что сына они не нашли нигде во всей трёхкомнатной квартире. Вот только что видели его перед собой, и вдруг – нет Павлика, словно растворился. Входная дверь заперта изнутри не только на два замка, но и на цепочку, – значит, наружу он выйти не мог.

В ту ночь они искали его повсюду, заглядывали во все щели и закутки, даже в самые безнадёжные, куда не смог бы спрятаться ребёнок его комплекции.

Наутро он вдруг отыскался – под их собственной кроватью. Спал у стены, свернувшись калачиком. Отыскался там, где они уже смотрели несколько раз. Но, когда в отчаянии заглянули под кровать в шестой или седьмой раз, чисто для проформы, – вдруг нашли его, возникшего как по волшебству.

Лютик сказал, что в ту ночь побывал в призрачном городе. Родители не придали значения его словам. Мало ли какой сон приснился ребёнку! Зато Марсианка, выслушав рассказ о призрачном городе, задумалась, потому что уже слышала про этот город: про него рассказывал брат Андрон.

Брат несколько лет состоял в каком-то оккультном обществе – секта не секта, но довольно мутная организация. Кончилось тем, что их арестовала полиция по обвинению в групповом убийстве во время ритуала с человеческим жертвоприношением. Был суд, и лишь двое из организации чудом отвертелись от тюрьмы, один из них – Андрон.

Он много знал такого, что простому человеку знать не положено. Знал, в том числе, о существовании тайных городов, он называл их фантомными.

– Слыхала же про фантомные боли? – говорил он сестре. – Когда руку отрезали, а она болит, как будто у тебя рука-призрак растёт из тела. Вот так и фантомные города.

Брата иногда нелегко понять – он часто изъяснялся туманными метафорами. Расспрашивая то его, то Лютика, Марсианка постепенно составляла для себя общую картину.

В призрачных или фантомных городах – ей больше нравилось определение «фантомный» – обитали мёртвые, но не все, только дети и умственно отсталые взрослые. Те, кто умирал в здравом и развитом уме, отправлялись в загробный мир, в фантомных городах задерживались лишь недоумки.

Эти города находятся не в загробном, а в нашем мире, в каких-то скрытых сегментах реальности, словно в глубоких тёмных складках измятой ткани. Фантомные города – что-то вроде Чистилища, которое Данте Алигьери описал в «Божественной комедии». Только мёртвым надлежит очищаться в них вовсе не от грехов, а от своего состояния детского разума, иначе они не способны мучиться после смерти, ведь мучения мёртвых порождает их собственный разум, ничто иное.

Жизнь после смерти – это ад, а корень мучений внутри каждого мертвеца. Разум человека – это, на самом деле, страшная пыточная машина, приспособление для ментальных и психических самоистязаний.

Человек просто не осведомлён о свойствах своего разума, не понимает его назначения, всю жизнь использует его мимо цели, словно пресловутый дикарь, забивающий гвозди микроскопом. Лишь после смерти открывается истинное предназначение разума, и каждый с удивлением и ужасом постигает его, когда разум превращает загробное существование личности в бесконечную череду изощрённых пыток, пользуясь для этого неожиданными свойствами, которые дожидались своего часа в глубинах разума.

Но для этого разум должен быть достаточно развит. В неразвитом состоянии он почти не способен терзать и мучить. От этой-то неспособности и помогает очиститься фантомный город. Очищает он страхом. Страх развивает разум, возводит человека на более высокую эволюционную ступень, на которой ему становится доступен ад и открывается целая пропасть мучений.

Конец ознакомительного фрагмента.