Темный карнавал
Шрифт:
– Доктор!
– Что, Чарльз?
– Теперь я могу ходить в школу? – спросил мальчик.
– Завтра уже будет можно. Похоже, что ты туда прямо-таки рвешься.
– Да, я люблю школу. И всех ребят. Я хочу играть с ними, бороться, плеваться, дергать девчонок за волосы, пожимать руки учителям, отираться в раздевалке. Я хочу вырасти, попутешествовать, пожать руки людям всего мира, жениться, иметь много детей, ходить в библиотеки, брать книги – все это и многое другое. Я очень хочу, – сказал мальчик, глядя в сентябрьское утро. – Как вы меня назвали?
– Что? – доктор опешил. – Я назвал тебя твоим именем Чарльз.
– Я думаю, лучше быть Чарльзом, чем оставаться вообще без имени, – пожал мальчик плечами.
– Я рад, что ты хочешь вернуться в школу, – заметил доктор.
– Я действительно очень жду этого, – улыбнулся мальчик. Спасибо вам за помощь, доктор. Давайте пожмем друг другу руки.
– С удовольствием.
Они серьезно пожали друг другу руки. В окно дул свежий ветер. Рукопожатие продолжалось с минуту, мальчик улыбался старику и благодарил его.
Потом, смеясь, он проводил доктора вниз, до машины.
Мать и отец бросились вслед за ними пожелать доктору счастливого пути.
– Здоров, как бык! – заметил доктор. – Невероятно!
– И силен, – вторил отец. – Он сам выпутался сегодня ночью. Не так ли, Чарльз?
– Да?
– Конечно! А как же?
– Это было так давно, – сказал мальчик.
– Да, давненько.
Они все засмеялись, и, пока все смеялись, мальчик незаметно опустил босую ногу на тротуар и лишь слегка коснулся сновавших там муравьев.
Он сделал это тайком, пока родители болтали с доктором. Его глаза вспыхнули, когда он увидел, как муравьи затрепетали в нерешительности, а потом замерли на асфальте.
Он почувствовал, как они окоченели.
– До свидания!
Доктор умчался, помахав на прощанье рукой.
Мальчик шел впереди родителей и смотрел на город, мурлыкая себе под нос "Школьные дни".
– Хорошо, что он поправился, – заметил отец.
– Послушай его, он так хочет в школу!
Мальчик медленно повернулся, крепко обнял обоих родителей и несколько раз расцеловал. Затем, не говоря ни слова, убежал в дом.
В прихожей, прежде чем пришли все остальные, он быстро открыл клетку, просунул руку и всего один раз погладил желтую канарейку.
Потом закрыл дверцу, отступил на шаг и замер в ожидании.
Женщины
The Women 1948 год
Переводчик: Т. Сальникова
Океан вспыхнул – как будто в зеленой комнате включили свет. Под водой, точно пар, который осенним утром выдыхает море, зашевелилось и поплыло вверх белое свечение. Из какой-то потайной впадины стали вырываться пузырьки воздуха.
Она была похожа на молнию – если посчитать море зеленым небом. И все же она не была стихией. Древняя и прекрасная, она нехотя поднималась из самых глубин. То проблеск, то шепот, то вздох – ракушка, травинка, листок… В ее безднах колыхались похожие на мозг хрупкие кораллы, желтые зрачки ламинарий, косматые пряди морской травы. Она росла с каждым приливом и с каждым веком, она по крупицам собирала и старательно берегла и прах, и саму себя, и чернила осьминогов, и все, что рождает море.
Нет, она не была стихией.
Просто – некая светящаяся зеленая сущность в осеннем море. Ей не требовались глаза – чтобы видеть, уши – чтобы слышать, кожа – чтобы осязать. Она вышла из пучины морской. И могла быть только женщиной.
Внешне она ничем не походила на мужчину или на женщину. Но у нее были женские повадки – мягкие, вкрадчивые, лукавые. И двигалась она совсем как женщина. Словом, в ней легко угадывались все знакомые женские штучки.
Карнавальные маски, серпантин, конфетти… Всё, что вбирали в себя у берега темные волны, наполняясь, словно человеческая память, – всё сияющие зеленые пряди пропускали сквозь себя. Так ветви векового дуба пропускают сквозь себя ветер. Здесь были и апельсиновые корки, и салфетки, и яичная скорлупа, и головешки от костров… Она знала: их оставили после себя длинноногие загорелые люди из каменных городов – те, что бесцельно топчут песок уединенных островков, те, кого рано или поздно с визгом и скрежетом умчат по бетонному шоссе железные демоны.
Мерцая и пенясь, она медленно всплыла в утреннюю прохладу. Мерцая и пенясь, всплыли в утреннюю прохладу русалочьи волосы…
Она долго пробивалась сквозь тьму и теперь отдыхала на волне. Пытливо вслушивалась в берег.
Там был мужчина.
Почерневший от солнца, поджарый, с длинными стройными ногами.
Каждый день он должен был входить в воду, купаться и плавать. Но он не входил. Рядом с ним на песке лежала женщина – женщина в черном купальнике. Обычно женщина беспечно щебетала или смеялась. Иногда они держались за руки, а иногда – слушали черную плоскую коробочку, из которой лилась музыка…
Свечение безмолвно висело на волнах. По всему, сезон уже подходит к концу. Сентябрь. Все закрывается. В любой день он может уехать и никогда не вернуться. Нет, сегодня он должен войти в воду. Они жарились на песке. Негромко играло радио. Вдруг женщина в черном купальнике беспокойно дернулась, хотя глаза ее были закрыты. Мужчина продолжал лежать, подложив под голову мускулистую руку. Открытым ртом, ноздрями, всем лицом он впитывал солнце.– Что с тобой? – спросил мужчина.
– Страшный сон приснился, – ответила женщина в черном купальнике.
– Что, прямо днем?
– А разве тебе ничего не снится днем?
– Мне вообще ничего не снится. И никогда не снилось.
Она по-прежнему лежала на песке, ее пальцы дрожали.
– Боже, какой жуткий сон…
– О чем?
– Не знаю, – ответила женщина, как будто и в самом деле не знала. Ей снилось что-то ужасное, но что именно, она забыла. Не открывая глаз, она попыталась вспомнить.