Шрифт:
Пролог
Легкий снежный пух запутался в ресницах, ласково коснулся щеки, холодной капелькой побежал к губам, всё еще хранящим тепло его губ, смешался с тоненькой кровавой струйкой, застывающей в уголке рта. Снежные хлопья заплясали вокруг, наполняя собою весь мир. Опустились на кожу, выпивая нежно болезненный жар, пронзивший все естество, когда серебристая острая игла остановила сердце. Замерли в волосах, сплетаясь сверкающей ледяной паутинкой с темными локонами, сливаясь своею белизной с одинокой седой прядью.
Пальцы разжались, не в силах больше удержать его ладоней, и серое низкое небо с улетающим ввысь хороводом снежинок закружилось в угасающем сумраке зеленых глаз. Безысходное темное небо, какое бывает лишь в последний, четвертый, месяц бесконечной северной зимы…
Глава первая,
в которой происходит кража, а убийцу терзает любопытство
Охотник за тайнами — ремесло не из легких. Не всякому искателю приключений оно по плечу. Но уж если ты ловок да удачлив, умеешь изворачиваться да выкручиваться, проныривать и пролезать, способен к тому же постоять за себя, но главное — ноги унести, коли в том нужда, быстро да вовремя, то работенка эта как раз для тебя.
И пусть досужий обыватель отвернется ханжески и назовет тебя «вором», пусть презрительно скривит губы благородный лорд, пусть шлют громы и молнии на твою голову праведные чиновники да благоверные прихожане — рассмейся им всем в лицо. Ибо если и вор ты, — то вор высочайшего класса, потому как добыча твоя не в кошельках да ларцах, не в сундуках зарытых, а в самых недрах людских душонок, в самых темных и грязных, скрытых и тайных их глубинах.
Тяжелые замки, свирепая охрана — четвероногая и двуногая — ничто для тебя, коли истинный ты охотник. Блюстители порядка в бессилии перед тобою разведут руками, а насмешники и гонители твои первыми придут к тебе просить об услуге. И денежки в награду принесут немалые…
Ибо ничто не трогает и не пугает тебя, настоящего охотника. И одному только, не приведите боги, попасться на твоем пути.
Темному мастеру.
Убийце Гильдии, не знающему боли, страха или жалости. Тому, у кого нет лица, нет прошлого — лишь маска да черная одежда, лишь знаки имени, клеймящие пустую, проклятую душу.
Все знают: коли есть у тебя заклятый враг и никакого золота за смерть его не жалко, — подавай прошение в Гильдию. И, если повезет, если выберут твою бумагу среди сотен, если деньги твои примут, — можешь спать спокойно. Уйти от темного мастера — дело неслыханное! А убить его — и подавно!
Если же случится такое — немалое возмещение спросит Гильдия с заказчика, и вряд ли у того во второй раз прошения слать охота возникнет…
Потому-то и удивлялась так Лая — один из лучших (без ложной скромности!) охотников в Империи, — стоя над мертвым телом второго убийцы. Что ж там за тайна такая — в тяжелом прямоугольном пакете, замотанном в толстое черное полотно и накрепко веревкой обвязанном? Три ночи всего-то прошло, как она пакетик у замороченной охраны умыкнула, а уж второй человек Гильдии по душу ее прийти не постеснялся… Даже не знала Лая, чего сейчас было в ней больше — законного страха или совсем неуместного любопытства.
Но хочешь дожить до счастливой старости — никогда не заглядывай в чужие секреты! Первое правило хорошего охотника. И уж его-то девушка усвоила давно и накрепко…
«Пусть лучше Реми с этим разбирается», — благоразумно и чуточку злорадно рассудила она, спеша убраться из зловонного, скользкого от помоев и крови переулка, пока кто-нибудь из местных обитателей не вылез на звуки недавней потасовки.
«Обычное дельце, ничего особенного!» — ярясь все больше, передразнивала Лая сочный баритон почтенного Реми — постоянного при ее темных делишках советника и посредника, — пока пробиралась городскими трущобами к небольшой, развалившейся от недосмотра часовенке. Там, под одной из плит алтаря, ждал преспокойно ее пакет, издевательски завернутый поверх черной ткани в ярко-желтую бумагу да веселенькой тесемочкой сверху повязанный.
Вспоминалась девушке и охрана усиленная, и амулетики защитные всякие, от которых до сих пор голова болит, и замочки непростые — с ловушками да секретами. И ларец сам очень живо вспоминался, в особенности же — значки на нем странные, подозрительно смахивающие на те, что грудь ныне покойного ее соперника украшали… Ох, нехорошо это было! Чуяла Лая, что вляпалась…
Пакет был на месте, никуда, родимый, не делся, и ровно через час из городских ворот потихоньку вышла женщина в скромном храмовом одеянии, волоча за спиной тяжелую сумку, из которой терпко, почти неприятно, пахло целебными травами. Под взглядом грязного, страдающего похмельем привратника «монашка» вначале понурилась, но затем затопала вполне бодро, спеша к загородным домишкам, что сгрудились на узкой полоске земли между морем и городскими стенами.
Доблестному стражу у ворот пялиться ей вслед быстро наскучило — он только нос поморщил от резкого травяного запаха, перебившего даже его собственный, и вновь грустно уткнулся глазами в землю. «Храмовых» привратник уже насмотрелся: доходу с них никакого, зато проблем, если что, не оберешься. Купчихи и знать городская без них никак — все лето почтенные имперцы на прибережье торчат, телеса в целебных песках греют, а эти, в хламидах, им кремы для красоты носят да всякие снадобья.
Когда покосившиеся ворота Крама — грязного портового городишки — скрылись из виду, Лая сменила семенящий монашеский шаг на уверенную, быструю поступь. Вскоре безлюдная, пыльная дорога привела ее к обвалившейся каменной изгороди, а от нее — к порогу неказистого прибрежного дома. Стены его, кое-как слепленные из морского камня и дерева, утопали в дремучих ветвистых зарослях запущенного сада, а сквозь гравий дорожки давно уже пробивались сорняки.
В доме охотницу, похоже, ждали: не успела она даже как следует забарабанить в дверь, а та уж отворилась, являя взору пожилую даму с отвисшими щеками и брезгливо сжатым ртом. Гостью впустила без особой радости, но и Лая не стала раскланиваться. Не оглядываясь, взбежала наверх, остановившись лишь в знакомой комнатушке — грязной, заваленной вещами, заставленной тарелками со всяческой снедью прямо поверх брошенной с прошлого обеда немытой посуды. Здешнего хозяина и разглядишь-то не сразу — настолько сам он казался частью этого хлама: лысый, расплывшийся на всю ширину немаленького кресла старичок в неряшливом домашнем балахоне.
— А, Лая, девочка! — радостно прогудел он, вытер о полу своего балахона жирные руки и будто попытался даже привстать навстречу. — Ну, как там наше маленькое дельце?
Лая молча вытащила из недр сумки пакет и шлепнула на стол перед толстяком, брезгливо сдвинув посуду.
— Дельце оказалось не таким уж и «маленьким», господин Реми! — многозначительно протянула она, скосившись на украшавший толстый палец драгоценный перстенек.
— Ну, в нашем деле всегда нелегко, уж тебе ли не знать, малышка? — понимающе вытянул толстые губы в ухмылке Реми. — Зато и награда очень достойная. В пределах оговоренного, конечно…