Чтение онлайн

– Это моя жена, мама, – представил он Фенелу.

Леди Коулби, не обратив совершенно никакого внимания на протянутую Фенелой руку, проговорила надлежащие в таких случаях фразы.

Воцарилось неловкое молчание, нарушенное в конце концов Саймоном, который, по рассеянности не замечая, что Николас ждет его, чтобы представить своей матери, внимательно рассматривал одну из картин на стене.

– Это подлинный Ван Файсон? – спросил он.

– Да, – ответила ему леди Коулби.

– Из всех картин этого художника, которые я когда-либо видел, эта – самая великолепная! – воскликнул Саймон. – Вы только взгляните на кружева на платье – разве можно представить себе что-нибудь более изысканное? А как передан цвет кожи! Это самый настоящий шедевр. Если бы только сохранилось побольше работ этого художника.

– Мой покойный муж лично приобрел эту замечательную картину, когда мы были в Голландии.

– Уверен, что он ни разу не пожалел об этом, хотя вызывает сожаление, что она висит рядом с такой мазней.

Саймон взмахом руки указал на одну из картин, которая висела по соседству с той.

У Фенелы захватило дух. Она почувствовала, что ее отец выбрал не самый лучший способ начать церемонию знакомства. Она знала, как трудно бывает общаться с Саймоном, когда разговор заходит об искусстве. А люди обычно начинают чрезвычайно раздражаться, если кто-либо в их присутствии называют милую сердцу вещь «мазней».

Однако, к ее удивлению, леди Коулби в ответ даже улыбнулась: правда, улыбка едва угадывалась и была холодной, но тем не менее заметить ее было можно.

– Ничуть не удивлена вашим замечанием, – проговорила она. – Я и сама не испытывала особой любви к этому ландшафту, но все в этой комнате оставлено в точности в том порядке, какой был здесь еще во времена жизни моего свекра. Вы сами можете заметить, что Уэтерби-Корт обставлена мебелью различных стилей викторианской эпохи, которую собирали несколько поколений этой семьи. Моему мужу эта обстановка нравилась, и он сохранил комнату в таком виде, какой она имела и до него, в память о своем отце, а я всегда следовала его желаниям.

– Когда дело касается хорошего вкуса, недопустимо принимать во внимание никаких сантиментов, – строго заметил Саймон.

Он отправился через всю комнату, заметив другую картину на противоположной стене. Леди Коулби повернулась к Реймонду.

– Думаю, нам следует сначала познакомиться, – проговорила она, – прежде чем мы начнем что-либо менять в этом доме, хотя, без сомнения, у супруги Николаса уже есть какие-то собственные идеи на сей счет.

В ее голосе безошибочно угадывалась доля язвительности, но Реймонд целиком проигнорировал этот факт.

– Ну, вы едва ли можете подозревать нас в отсутствии идей, поскольку мы дети своего отца, – сказал он добродушно, – но в настоящий момент нас всех переполняет чувство восхищения. Вы, должно быть, помните о том, что мы никогда прежде не бывали в Уэтерби-Корт.

В его тоне ощущалась легкая тень упрека, но затем он улыбнулся и представил My.

– Моя младшая сестра, – проговорил он. – Ее имя Миранда, но обычно мы называем ее My.

– Здравствуйте. Полагаю, никто не откажется от чая. Николас, позвони, пожалуйста.

Николас сделал то, о чем его попросили, и после этого в комнате вновь воцарилась гнетущая тишина, а леди Коулби не делала ни малейшей попытки, чтобы хоть как-то оживить атмосферу. Она искусно дождалась того момента, когда безмолвие продлилось достаточно долго и присутствующие со всей остротой почувствовали неудобство, и лишь после этого живо предложила:

– Не хотите ли присесть? И предложи гостям сигареты, Николас: они должны лежать в том серебряном ящичке.

Однако Саймон продолжал расхаживать по комнате, держа руки в карманах и сохраняя на лице сосредоточенное критическое выражение.

В своем поведении он был непосредствен, словно ребенок, и поэтому было невозможно не восхищаться тем хладнокровием, с которым ему удавалось каким-то собственным, особенным образом устраняться от всеобщего замешательства, воцарившегося в комнате.

– Не хотите ли присоединиться к нам и присесть за стол, мистер Прентис? – предложила Саймону леди Коулби таким тоном, каким, наверное, генерал отдает приказы своим войскам. Во всяком случае, так показалось Фенеле.

Но тут, к ее облегчению, дверь отворилась и в гостиную наконец-то внесли чай.

Дворецкий – старый, почти уже одряхлевший от прожитых лет, – внес огромный поднос, уставленный серебряной посудой с фамильным гербом, в то время как горничная – примерно такая же старая, как и сам дворецкий, – вкатила полированный столик, который накрыла затем тяжелой, украшенной вышивкой скатертью.

– Боюсь, это достаточно скромное чаепитие, – проговорила леди Коулби. – К счастью, у нас есть собственная приусадебная ферма, иначе не представляю, как бы мы выжили в такое время.

Фенела, взглянув на пропитанные маслом лепешки, на изящные, не толще вафли, кусочки хлеба и масла, на сандвичи, нарезанные с математической точностью, пришла в ужас: что же должен был подумать Николас о той грубой, приготовленной из полуфабрикатов пище, которую ему предлагали в Фор-Гейблз.

«Я, наверное, сошла с ума, когда согласилась выйти за него замуж», – подумала она про себя и тут же почувствовала, что готова вот-вот впасть в истерику.

Ей хотелось одновременно и плакать, и смеяться – смеяться, сознавая всю неуместность их нахождения в этом великолепном доме, да еще под предводительством леди Коулби, и плакать, вспоминая те бедственные события, которые привели к этому и к ее собственному неразумному решению, принятому в панике.

– Сахару?

Она услышала, что кто-то обращается к ней, и, оторвавшись от своих мыслей, увидала Николаса, стоящего над ней с чашкой чая.

Их глаза встретились, и Фенела почувствовала, как внутри у нее растет неожиданное теплое чувство. Николас разделял ее чувства – она была уверена в этом; он тоже считал, что возникшая ситуация была невыносимой.

– Еще чашку чая, Фенела? – спросила леди Коулби. – Нет? Ну, в таком случае обсудим ваши планы на будущее – ваши и Николаса, разумеется. Я полагаю, вы уже думали об этом?

Она перевела свой взгляд с сына на Фенелу и, прочитав возможный ответ на их лицах, проговорила быстро: