Чтение онлайн

Таким образом он мог подвергаться воздействию, не имея возможности защищаться, Майкл долго держался на ногах, пока Блю обеими руками, обёрнутыми в длинные цепи, бил его. Он бил его и бил, а когда уставали руки, он размахивал цепями, используя их длину в качестве кнута. Он избивал его до тех пор, пока Майкл наконец-то не потерял сознание, а его ноги не провисли.

До этого момента Майкл продолжал смотреть на Фейт. Даже когда Блю кричал на него, чтобы он перестал на неё смотреть, даже когда удары попадали ему в лицо, его взгляд всё равно возвращался к ней. Он смаргивал кровь, чтобы видеть её. Он не произнес ни звука, кроме вынужденных выдохов при каждом ударе по его телу, но он смотрел на неё.

Она тоже хотела смотреть на него — глаза в глаза, но ему было так больно. Её отец… её папочка причинял ему столько боли, что она не могла больше терпеть. Поэтому она попыталась озираться по сторонам, но её мать не позволила. Она зашептала ей в ухо, чтобы Фейт смотрела на то, что сделала. И Фейт смотрела.

— Папочка перестань! Пожалуйста, остановись! Папочка, пожалуйста! Не делай ему больно! Остановись!

Она кричала и кричала, но отец игнорировал её. Пока Майкл не оказался в отключке, и Жирный Джек наконец-то не встал и не положил руку на поднятую руку Блю.

— Хватит, брат. Ты проиграл голосование покончить с ним. Нужно остановиться, прежде чем ты сделаешь это.

Тогда в комнате стало тихо. Все мужчины были мрачные. Блю бросил цепь и повернулся лицом к Марго и Фейт. Он был забрызган кровью Майкла. Сначала он грустными глазами посмотрел на Фейт.

— Папочка… — причитала Фейт.

Он отвернулся от неё и повернулся к матери.

— Убери её на хер отсюда. Я больше не хочу, чтобы она приходила сюда.

Затем он ушёл в клабхаус.

Фейт попыталась подойти к Майклу, но Марго отдёрнула её назад.

— Не тупи. Ты достаточно сделала. Ты больше никогда не увидишь Демона. А прямо сейчас ты уходишь со мной.

Дасти и Хусиер поднимали Майкла. Последнее, что видела Фейт перед тем, как мать вытащила её из здания, было его тело, приземлившееся на пол безжизненной кучей.

Глава 10

Демон гнал и гнал вперёд, пока кровь Коты полностью не высохла на его коже. Пока он мог перемещаться — он имел возможность сосредоточиться лишь на своем байке, съедающим под собой асфальт, и на том, как фара светит и мигает на светоотражающих полосах. Он мог смотреть на это, чувствовать ветер и ни о чём не думать. Он не мог думать. Мысли в голове убьют его.

Он ехал, пока вокруг него не осталось ничего, кроме Калифорнийской пустыни: скалы, уничтоженная кустарниковая растительность, плотно утрамбованная почва и редкие колючие деревья, известные под именем Иисус Наввин. Один из домов, в котором он жил в детстве… не самый худший из них, далеко не худший… находился под патронатом церкви. Он знал, кто такой Иисус Наввин. Дерево, должно быть, было названо в его честь, потому что оно выглядело как поднимающий руки в молитве Иисус Наввин. Демон не понимал этого. Но однажды Диаз рассказал ему, что его учили, что дерево называют «кинжалом пустыни». И это название ему больше понравилось.

Как бы их ни называли, Демон любил деревья. Они были уродливыми и одинокими, и росли там, где ничего не было.

Было одно место недалеко от дороги, о котором он знал, там свободнорастущая группа этих деревьев скопилась вокруг большой, ровной скалы. Он нашел это место несколько лет назад, вскоре после того, как вернулся домой, тогда он съехал с дороги, чтобы пописать, и увидел, как солнце заходит, озаряя огнём силуэты деревьев и скалу. Сидя на этой скале, он почувствовал умиротворение.

Тогда он изо всех сил пытался найти свои границы, после того как многие годы пробыл психопатом «Кочевником», которого вызывали, чтобы выбивать дерьмо. Здесь он оказался после долгой безмолвной езды, и он просто сидел там, где никто не мог спровоцировать его, никто не мог навредить ему, и он не мог никому навредить. Он сидел на скале, смотрел на линию горизонта сквозь хилую листву и ждал, когда полностью успокоится, сколько бы времени это не заняло.

В эту ночь он не направился к этой скале за таким же ощущением. Он просто гнал в поисках одиночества, стремясь увеличить расстояние, стараясь держаться подальше от людей, которых любил, прежде чем он сможет причинить им ещё больше вреда, прежде чем он увидит, что они наконец поймут то, кем он является на самом деле, прежде чем он увидит, как их любовь сменится отвращением.

Фейт была там. Ох, бл*дь. Фейт всё это видела.

Когда он спешился, то вытащил из седельной сумки свой «Глок». Это было рискованно — носить незарегистрированное оружие, пока пытаешься оставаться «чистым», но с Дорой Вега и её картелем «Агилас», набросившимся на «Кастильос», и «Грязными Крысами», стрелявшими в «Банду», риск быть убитым стал в последнее время намного больше, чем риск попасться законникам с оружием.

Не то чтобы он думал, что кто-то придёт за ним сегодня вечером в тёмной пустыне. Не по этой причине он достал свой «Глок».

Он подошел к «кинжалам пустыни» и забрался на скалу, повернулся в сторону запада, хотя солнце давным-давно зашло. Положив пистолет на колени, он стал смотреть в ночь. А потом начал думать.

Стояла ясная ночь поздней зимы, полумесяц освещал небо, и он находился достаточно далеко от массивного искусственного света цивилизации Южной Калифорнии, поэтому мог разглядеть звёзды. Небо было огромным, а линия горизонта очень далеко. В таком месте, в милях от любой другой души, Демон мог практически поверить, что его собственная душа не была разрушена.

Но так оно и было. Он сам разрушен. Всё в его жизни погублено. Только вчера… даже чуть раньше, этим днём, вообще-то… он позволил себе думать, что у него может быть всё, чего он хочет. Теперь всё пропало. Кота раскрыла его худший секрет. Но, более того, он позволил Фейт увидеть, как выпустил животное, которое сидело у него внутри.

И он потерял Такера. То, что он раньше сделал с Котой, не дало ему получить опеку над сыном. Теперь же он никогда её не получит. Возможно, они даже заберут Такера у Хусиера с Биби. Если только его не будет рядом. Если его не будет рядом, может быть, Хусиер с Биби смогут сохранить его мальчика. Демон полностью им доверял. Такер с ними вырос бы счастливым. Он не мог обречь сына на повторение своего собственного детства.