Чтение онлайн

Даже сейчас, когда султан смотрел на других придворных и излагал, прибавляя к тираде брата собственные соображения, он намеренно избегал встречаться взглядом с раввином. Скорее всего, Маймониду никогда не вернуть доверие султана, и если дело обстоит именно так, то он утратил нечто более ценное, чем положение при дворе. И пусть его поступки в конечном счете спасут мир, они будут стоить ему самого редкого и ценного дара. Дружбы.

— …со слов наших шпионов в соседних деревнях, весь личный состав армии франков покинул свои расположения в Акре и Кесари, — произнес султан, указывая на огромную карту Палестины, лежавшую на столе перед придворными. — Судя по их передвижениям, они планируют встретиться на побережье и направиться к Иерусалиму.

Все взгляды были прикованы к пальцу Саладина, которым он водил по карте. Точка, указанная султаном, обозначала небольшую деревушку к югу от Арсуфа, на северо-западе от деревни Рамла. Всего один день пути до Священного города.

— Яффа, — уверенно произнес Саладин, за долгие годы войны поднаторевший в стратегии. — Они начнут нападение от Яффы.

За столом повисло гнетущее молчание, когда стало очевидным неизбежное: война добралась и до них.

— Нужно усилить оборонительные укрепления вокруг Иерусалима, — подал голос Гёкбёри, унылое лицо которого сегодня было мрачнее обычного.

— Нет, — ответил Саладин, озадачив всех. Султан встал, расправив плечи и высоко вскинув голову. Он был среднего роста, но в этот момент возвышался над присутствующими подобно скале.

— Я больше не позволю проливать кровь в Священном городе, — решительно заявил Саладин. — Если нам суждено столкнуться лицом к лицу с армией Ричарда, это случится на открытой равнине у Яффы. Мы не станем, как женщины, отсиживаться в своих домах.

— В стенах города у нас достаточно провианта и воды, сеид, — возразил аль-Фадиль. — Мы с большей вероятностью на победу выдержим осаду внутри этих стен…

Саладин повернулся к премьер-министру, на его лице было написано праведное негодование.

— Ты не солдат, кади, поэтому я прощаю твою трусость, — убийственным голосом, который мало кто раньше слышал, произнес султан.

Аль-Фадиль поспешно поклонился и испуганно зашептал извинения, а султан вновь обвел взглядом придворных, намеренно обходя вниманием Маймонида.

— Если бы любой из вас изучил печальную историю Иерусалима, он бы знал, что внутри его священных стен прячется злой дух. Дух, который жаждет смерти и хаоса. Этот фантом манит безрассудных храбрецов укрыться за своими так называемыми неприступными стенами, за якобы неприкосновенными воротами. А потом тут же предает их при виде армии захватчиков.

Перед внутренним взором Маймонида всплыл ужасный сон, в котором он был свидетелем первого нападения крестоносцев на Иерусалим, и раввин понял, что Саладин говорит правду. Что чувствовали те мужчины и женщины, которые считали, что, укрывшись за стенами Священного города, они находятся в безопасности, когда вдруг нерушимые ворота рухнули и святое пристанище превратилось в адскую западню?..

— Друзья мои, если мы проиграем эту войну, мы умрем, как и наши предки, в чистом поле под синим небом, а не трусливо прячась в каменных лачугах под покрытыми известью стенами. Если мы погибнем, то под слепящим солнцем Яффы, а не в тени башен Иерусалима.

Когда Саладин ясно изложил свое решение, военачальники поклонились и встали из-за стола совещаний. Нужно как следует подготовиться, если основная часть мусульманской армии должна вступить в бой с готовыми отразить наступление силами крестоносцев при Яффе.

Маймонид, медленно покидая кабинет, бросил на султана прощальный взгляд, однако Саладин продолжал игнорировать раввина. Старик почувствовал, как грудь налилась свинцом, — но не из-за старости или немощи. Он с горечью размышлял про себя, что сердце поистине необычный орган: оно ни капли не болит, готовя смерть одному, но безутешно печалится, когда не удалось поговорить с другом.

Султан Салах-ад-дин ибн Айюб, которого франки называли Саладином, завоеватель Египта и Сирии, освободитель Иерусалима, снял деревянные туфли с загнутыми носками и ступил на священную землю Харам аш-Шариф. На огромной платформе из известняка — шестьсот локтей в длину и пятьсот в ширину, — где когда-то возвышался Храм Соломона, теперь располагались две священные мечети, построенные за пределами Аравии. Справа от султана возвышался серебряный купол мечети Аль-Акса — на том месте, где пятьсот лет назад, впервые войдя в Иерусалим, молился халиф Омар. Крестоносцы-богохульники во время своего нечестивого правления в Священном городе устроили здесь конюшни, завалив залы мечети грязью и навозом. Но даже этим дикарям не удалось осквернить то прекрасное здание, которое теперь возвышалось прямо перед султаном. Золотой Куббат ас-Сахра — «Купол скалы» — отражал и усиливал свет лунного серпа, будто сияя собственным огнем.

Омейядский халиф Абд аль-Малик возвел его на семьдесят втором году от судьбоносного переселения Пророка из Мекки в Медину, истратив на сооружение налоги, собранные во всем Египте за целых семь лет. Зато «Купол скалы», восьмиугольное здание, обложенное бирюзовой и изумрудной плиткой с выгравированными на ней стихами из священного Корана, вне всякого сомнения, стал творением зодчества, не имеющим себе равных во всем мире. Внешние стены здания с множеством арочных проемов были выполнены из дымчатого мрамора и украшены золотыми геометрическими узорами, стилизованными под звезды и цветы. Сияющий купол возвышался над платформой на пятьдесят семь локтей и имел в диаметре тридцать восемь локтей. Внутри «Купола» спрятана «Сахра» — вершина Храмовой горы, священная скала из известняка, которую называют Камнем Основания — святая святых не только для мусульман, но и для их братьев, иудеев и христиан.

«Купол скалы» для всего мира стал основным символом Иерусалима, а на Храмовой горе всегда было много верующих и паломников, которые сходились со всех уголков земли, чтобы помолиться на Святой земле. Но только не сегодня. На площади, окруженной древними оливковыми деревьями, было необычно пустынно, как и в большей части города. С запада неумолимо надвигались крестоносцы, и люди покинули Иерусалим, оставив город призракам былого.

Сегодня Саладин был один, но он привык к одиночеству. Большую часть из уже прожитых на белом свете пятидесяти лет он был одинок. Не в буквальном смысле этого слова. Нет, разумеется, он редко был предоставлен сам себе за эти годы. В его жизни постоянно и неизбежно присутствовали отряды воинов, толпы придворных, шпионов, друзей и врагов. Временами просители не могли даже разглядеть лицо султана — такой плотной была толпа, круглый год, ежедневно, ежеминутно требующая внимания повелителя.

Но Саладин хорошо знал, что показная дружба — это бледная тень настоящих товарищеских отношений, всего лишь старание услужить властелину, ничего общего не имеющее ни с согласием в мыслях, ни с сердечным расположением. Вот в этом отношении, в сокровенных движениях души, Саладин всегда оставался одинок с тех пор, как помнил себя.

Время от времени он получал отдушину. Мимолетное единение, проблеск взаимопонимания между ним и его подданными… а потом все это неизбежно растворялось в насущных делах войны или под все возрастающим бременем власти. Но Саладин редко открывал свое сердце — из страха, что правда выйдет наружу: великий, непобедимый Саладин — всего лишь испуганный, потерявшийся ребенок, настолько же неуверенный в своей судьбе, как и крестьянин, мечтающий покинуть свою деревню, но робеющий выйти за четко очерченные границы, которые всегда определяли его жизнь.