Тень совершенства
Шрифт:
Войдя и сразу же глянув на экран, Торосов застыл над пультом.
– Докладывайте.
Голос прозвучал уставно, хотя капитан, разумеется, уже кое-что понял. Но не все, далеко не все... Механически четким голосом Кошечкин объяснил ему все.
– ...Остается задействовать весь резерв ремонтников. Но даже если они справятся, то и в этом случае...
– Понятно!
Но и в этом случае он, механик, ничего гарантировать не может. По неподвижному лицу капитана, зыбко меняя его, бежали мерные отсветы "полярного сияния", которое вскоре могло угаснуть, и Кошечкина пронзила внезапная боль сочувствия к человеку, обязанному сейчас, принять окончательное решение. За него, беспомощного, вместо него, невиновного и все-таки виновного этой своей беспомощностью. Плечи Кошечкина поникли.
– Если я правильно понял, - Торосов с хрустом сцепил пальцы, - то и в худшем случае мы успеем лечь на обратный курс?
Кошечкин облизал пересохшие губы.
– Успеем...
– Уже лучше, не люблю изображать из себя "Летучего Голландца"...
– к уголкам глаз капитана сбежались морщинки, которых прежде, вроде бы, не было.
– И, главное, есть время подумать, не так ли? Тогда давай помечтаем о докторской мантии.
– Мантии?..
– Именно! Раз двигатель эксплуатировался правильно, что для меня несомненно, заводской брак исключен, никакого разрушающего воздействия извне нет, уж я бы знал, то перед нами проблема куда важнее очередной звезды. Согласен? Вот поразмысли, а там и мантия обеспечена, говорят, в Кембридже это одеяние до сих пор в моде. Что на меня так смотришь? Думаешь, у меня поджилки не трясутся?
– У тебя затрясутся, - со слабой улыбкой сказал Кошечкин.
– У тебя затрясутся...
Ему захотелось быстрее очутиться за пультом.
– Вот и прекрасно. Запускай для начала свой резерв. Посмотрим, что будет.
– Разрешите прежде один вопрос, - грубо раздалось у них за плечами.
Разом повернувшись, оба с гневным недоумением уставились на невесть откуда взявшегося Басаргина, но на того это не произвело никакого впечатления, он так и остался стоять, стиснув пальцы и подавшись вперед с предельно сосредоточенным выражением лица.
– Ну?..
– невольно сорвалось с губ капитана.
– Пожалуй, вопросов все-таки два. Первый: что делают ремонтники с негодными деталями? Выбрасывают?
– Нет, это неэкономно, - недоуменно ответил Кошечкин.
– Цикл замкнут, они используются для других целей, для нас каждый грамм - это...
– Для каких "других"? Точнее. Сами ремонтники, конечно, тоже ломаются и нужны новые; создаются ли они только из вещества погибших или в ход идут еще и бракованные детали?
– Да, если так эффективней. Процесс, видите ли, саморегулирующийся, иной здесь невозможен...
– То есть, следуя заданным критериям эффективного использования любых отходов, какие возникают в машине, самовосстанавливаясь и самосозидаясь, ремонтники потребляют всякий пригодный для этих целей дефектный материал. Похоже на работу антител человеческого организма, вы не находите?
– С той разницей, - хмуро отозвался Кошечкин, - что это машинная, нами созданная и запрограммированная подсистема.
– Которая, раз ее создали люди, может забарахлить и сломаться, но не может посамовольничать? Вот теперь я уже почти убежден, что причина грозящей нам аварии кроется не в машине, а в вашем к ней отношении!
– Поясните, - резко сказал капитан.
– И, пожалуйста, покороче.
– Покороче не выйдет, - упрямо наклонил голову Басаргин.
– Понимаете, конструкторы обязаны вам дать сверхмощный, высокоэффективный, надежный двигатель, и они его вам дают, используя свои знания, свои методы и, понятно, не обращаясь ко всякой посторонней философии вроде теории объект-объектных преобразований или раскрытия метаинтервальной неопределенности. А если и обращаясь, то лишь в связи с давним беспокойством насчет возможности создания машинного, уже неподконтрольного нам интеллекта. Но эволюция никогда не бывает односторонней!
– А-а!
– взгляд Кошечкина напрягся.
– Уж не считаете ли вы...
– Да! Любая предоставленная самой себе эволюция расщепляется на линию прогрессирующего усложнения и линию регрессирующего упрощения. Так биологическая эволюция породила, с одной стороны, человека, а с другой паразитов человеческого организма вроде гельминтов и вирусов. Так в социуме век за веком возникали всевозможные тунеядцы, которых, сами знаете, трудно оказалось изжить. В техноэволюции до сих пор не наблюдалось ничего подобного единственно потому, что в силу ее простоты и контролируемости мы автоматически отсекали ненужную нам паразитарную ветвь. Это длилось так долго, что конструкторам и в голову не приходила мысль о возможности спонтанного регресса их творений. Но закон эволюции закон! Стоило создать наисложнейшую машину, для которой потребовалась вот такая, в сущности уже неподконтрольная технофауна, как он сработал. Я не знаю, что послужило толчком, как переродились ваши ремонтники, но коль скоро они потребляли ткани своего техноорганизма, какая-то их часть неизбежно должна была регрессировать в хищников-паразитов. Примерно так, если называть вещи своими именами. Буду рад ошибиться, но, по-моему, досылать в машину еще ремонтников - все равно что лечить грипп инъекцией злейших вирусов...
Секунду-другую в оцепенелом молчании был слышен лишь каменный грохот двигателей. Ошеломление было так велико, что вырвавшийся наконец вопрос капитана оказался весьма далеким от первоочередных работ.
– Выходит, с дальними звездами покончено?! Мы не можем совершенствовать технику, не усложняя ее, а на этом пути...
– Нет, отчего же?
– пожал плечами Басаргин.
– Мы боремся с вирусами, придется и технике это пережить. Просто мы не знали, как, когда и почему затормозится технопрогресс, теперь, возможно, знаем.
– Возможно!
– Торосов будто очнулся.
– Твое мнение, Виктор.
– Гипотезу легко проверить, - с усилием выговорил Кошечкин. Мы уже увеличивали число ремонтников и... Если это закономерность, то новая попытка...
– Резко ухудшит наше и без того скверное положение, - угрюмо кивнул Торосов.
– Словом, спасайся или в поисках лекарства проверяй теорию. Что ж, товарищ старший механик, ваше хозяйство - вам и решать. Действуйте!
С этими словами он тяжело отшагнул к выходу. Кошечкин, для которого воздух внезапно стал сух и удушлив, невольно взглянул на философа, но тот лишь развел руками.
– Не считайте меня провидцем, сама идея "машинной болезни", увы, пришла ко мне не далее как сегодня утром...
Все было правильно. Философ мог теоретизировать, капитан мог приказывать, но решать предстояло ему, Кошечкину. Все, что в его жизни было до этого, было лишь подготовкой вот к этой минуте, и уклониться от нее он не мог, как бы того не хотел.
Мерно и замороженно в этой своей мерности гремел двигатель, по стенам и лицам все еще скользили спокойные отсветы "полярного сияния", машина пока не замечала своей болезни, если то была болезнь, и человек с неподходящей фамилией Кошечкин, но со звучным именем Виктор, должен был сделать один-единственный шаг, от правильности которого зависела судьба тех, кто был рядом.