Чтение онлайн

– Твоя женщина спать? – спросила она.

– Да, она уснула.

– У моя к ней вопросы. Разбуди ее, – сказала Мадж и встала в повелительную позу. От нее несло вином. Сзади Амат отрицательно покачала головой. Ота жестом извинился. Его отказ словно переломил что-то в островитянке. Глаза у нее заблестели, по щекам побежали слезы.

– Недели, – произнесла она умоляюще. – Я ждать много недели, и все зря. Здесь нет справедливость. Вы, люди, не знай справедливость!

Митат подошла к ней и положила руку на плечо, но Мадж вырвалась и выскочила в другую дверь, вытирая глаза. Когда дверь за ней закрылась, Ота принял позу вопроса.

– Мы сказали ей, что хай, возможно, пожелает провести собственное расследование. А она не поняла, зачем. Думает, он должен покарать преступников немедленно. Когда она услышала, что разбирательство откладывается… – объяснила Митат.

– Не стоит ее слишком винить, – добавила Амат. – Ей все это очень непросто.

Начальник стражи, огромный, как медведь, кашлянул. Увидев, как они с Амат переглянулись, Ота догадался, что речь об островитянке шла не раз.

– Скоро все это закончится, – продолжила Амат. – По крайней мере, для нас. Пока она здесь и готова выступить перед хаем, начало будет положено. А потом пусть едет домой, если захочет.

– А если она захочет сейчас? – спросила Митат, усаживаясь на стол.

– Не захочет, – ответила Амат. – Она в гневе и не уедет, пока не отомстит за дитя. Как Лиат, отдыхает?

– Да, Амат-тя, – отозвался Ота, принимая позу благодарности. – Спит.

– Вилсин-тя уже должен был ее хватиться, – сказала распорядительница. – Ей нельзя выходить наружу, пока все не уляжется.

– Что, еще одна? Да сколько можно? – проворчал Ториш Вайт.

Амат опустила голову на руки. Усталость и время согнули ее – она даже как будто съежилась, – но не сломили. В этот миг Ота проникся к старой наставнице Лиат восхищением.

– Утром я снаряжу гонца, – сказала Амат. – Среди зимы аудиенции приходится ждать не меньше недели.

– Так скоро? – воскликнула Митат. – Но ведь мы даже не знаем, где держали первую девушку и куда она сбежала. У нас не хватит времени ее разыскать!

– Мы воссоздали цепочку событий, – ответила Амат. – Если чего-то и не хватает, утхайем это выяснит, когда нас выслушает хай. Я, конечно, рассчитывала на большее, но хватит и этого. Должно хватить.

На памяти Марчата Вилсина лесные пожары не расползались быстрее, чем эта новость. Еще не рассвело, а прошение Амат Кяан уже попало в руки слуг Господина вестей – раскормленного хайского секретаря, чей титул Вилсин давно считал образчиком глупости. Когда солнце встало на две ладони, в баню к Марчату прибыл посланец с запиской от Эпани. Сверчок-паникер переписал для него основной смысл прошения, да так спешил, что получились едва разборчивые каракули. Впрочем, это было уже неважно. Колесики завертелись.

Письмо Эпани плавало по воде. Зимой, пусть и несуровой, вода в бассейне подогревалась, и от тонущей бумаги шел парок. Чернила размылись, едва соприкоснувшись с водой, и исходили в глубину темными нитями-тенями. Все кончено. Марчат подумал, что уже не в силах помочь миру, и эта мысль, как ни странно, вызвала облегчение. Из ночи в ночь, с тех пор, как Бессемянный, этот хайятский божок-призрак, заявился к нему домой, Марчат не смыкал глаз. А ведь когда-то он слыл умным человеком! Однако в те черные дни ему ничего не приходило в голову, ни единой идеи, ни плана, который изящным ударом все бы предотвратил. Теперь, перед лицом неминуемой беды, он мог лишь одно – прекратить думать. Марчат закрыл глаза и на миг отдался притяжению глубины, уйдя с головой под мелкую водную рябь. Да, наконец больше ни о чем не надо думать.

Он лежал под водой, пока не закололо в груди, и даже дольше, не желая нарушать мимолетное ощущение покоя. Однако время и легкие не ждали. Марчат вынырнул и вылез из бассейна. Вода стекала с кожи, покрывая ее мурашками. Марчат поспешно вытерся по пути в раздевалку, где жар от широкой черной жаровни мешался с водными парами. Для жителя Сарайкета малейшее дуновение холода было бы губительно. Летние города не мыслили себя в морозы, и Марчат, проведший здесь полжизни, наверное, тоже. Натягивая шерстяные халаты – слой за слоем, – он с удивлением осознал, что не помнит, когда в последний раз видел снег. Тогда он, наверное, и не подозревал, что больше снега не увидит, иначе бы постарался сберечь его в памяти.

Вот мимо прошли двое мужчин – круглолицых, черноволосых, – перебрасываясь больше жестами, нежели словами. Такие же, как большинство сарайкетцев. Он один выделялся среди них – бледнокожий, кудрявый, до нелепого бородатый. Подумать только: прожил здесь целую вечность и не стал своим. Все ждал, что придет день, когда его отзовут в Гальт. Марчату сделалось горько от этой мысли. Незнакомцы, поравнявшись с ним, приняли позу приветствия, и он машинально ответил тем же. Руки сами знали, что делать.

Марчат медленно брел к Дому Вилсинов. Медленно не потому, что боялся, хотя – боги свидетели – от будущего тоже подарков не ждал. Потому, что ошибка словно открыла ему глаза. Звуки и запахи города стали свежи, незнакомы. Это было сродни возвращению домой после странствий в юности: таким же близким и одновременно далеким казался район, где жила его семья. Теперь его домом стал Сарайкет. Когда-то он думал, что просто отвык от дома, а теперь понимал, что путешествие его изменило. Как сейчас – письмо Эпани. Город остался прежним, но на него смотрел новый человек. Марчат видел другими глазами древнюю кладку стен, увившую их лозу, которую каждый год отводили от стены, но безрезультатно; новыми ушами вбирал смесь наречий всего мира, песни нищих и птичий крик.

Очень скоро, слишком скоро он очутился у собственных ворот, где, как всегда, возвышалось бронзовое Гальтское Древо и журчал фонтан. Интересно, кому достанется должность главы Дома после него. Наверное, такой же безотцовщине, от которой семейство всегда не прочь избавиться. Какому-нибудь мальчишке, жаждущему проявить себя на дальнем и богатом поприще. Если только хайятцы не разнесут здесь все по кусочкам и не спалят обломки. Маловероятно, но все же возможно.

В личных покоях его дожидался Эпани, заламывая руки от расстройства. Марчат расстройства не почувствовал, разве что легкое раздражение от вида помощника.