Чтение онлайн

– Если позволите. – Оба посланника снова переглянулись. Кожа дорожных тырлыков скрипнула. Или это скрипнули сапоги? Зачем они так часто переглядываются?

– Отлично. – Джа-лама туже затянул на затылке желтый платок. – Тогда – идемте?

И они пошли по переходам и коридорам его дворца.

Да, дворца, ибо настоящий императорский дворец напоминала его крепость Тенпей-бейшин, ибо он был здесь владыка, и ему подобало жить как владыке, как восьмому воплощению Амурсаны; и слуги низко склонялись перед ним, и солдаты отдавали честь, и денщики распахивали перед ним двери, и часовые у дверей сначала скрещивали штыки, потом их разводили, впуская в заповедные покои его вместе с гостями. О, гость – это священно. Гостя всегда надо уважить. Гостя прежде всего надо накормить, напоить, приготовить ему хороший ночлег, а потом уже водить по сокровищницам и расспрашивать о том, что творится в мире. Обычай был нарушен. Горячие поозы, жареная баранина, сладости, водка и чай их ждали потом, немного погодя. Хороший крепкий сон в наскоро разбитых юртах – тоже. Сейчас ему хотелось похвастаться.

Похвастаться перед красными владыками своими несметными богатствами, своими чудесами; своими драгоценными ножами и кинжалами, ружьями и нунчаками, своими нефритовыми четками и золотыми Буддами – всем, что он накопил, награбил, отвоевал, покорил, пока шел земным путем Дао.

– Я вручу вам девять Белых Подарков, – сказал он, остановившись перед дверью, на которой был начертан красной краской огромный иероглиф «ОМ». – Вы, новая власть, достойны девяти Белых Подарков, что любой уважающий себя владыка преподносит благородным гостям.

Посланники почтительно склонили головы. Он раздул ноздри и почувствовал, как от их потных лиц пахнет чесноком, а от пол дорожных тырлыков – конской мочой.

– На оружейный склад пойдем потом. Здесь, в этой комнате, – моя коллекция оружия. И мои драгоценности в сундуках. Извольте поглядеть.

Джа-лама поднял руку в приказывающем жесте. Стоявший у двери солдат, охранявший сокровищницу, подтолкнул в спину штыком напарника. Тот медленно, вразвалку, подошел к сундуку и открыл крышку. Из сундука в лица гостей и в одутловатое, сизое лицо Джа-ламы, похожее на первобытную личину, брызнули разноцветные, сшибающиеся лучи от золота и самоцветов, там лежавших – в грудах, в кучах. Драгоценные камни играли, соблазняя безумством. Золото тускло светилось, отблескивало кроваво-красным в свете масляных тибетских светильников. Нанзад-батор восхищенно склонился, присел на корточки, взял в руки золотую диадему-ваджру с пятью золотыми языками пламени, взвиваюшимися ввысь. В каждом огненном золотом языке торчал крупный, искусно ограненный рубин. Красные, как кровь, камни бешено сверкали, грани отливали лиловым и густо-розовым.

– Бесценная вещь, – горделиво произнес Джа-лама. – Ваджра со лба знаменитой каменной Ваджрадакини из пещерного монастыря в Аджанте, в Индии. Не правда ли, волшебна? Когда вы смотрите на нее, вы думаете не только о воздаянии. Наша карма всегда с нами. Вы думаете о счастливом прохождении души, которая созерцала и держала в руках ваджру богини, по всем Семи Небесам самадхи.

Нанзад-батор мертвой хваткой вцепился в ваджру. Не мог ее положить обратно в сундук. Из сундука отвесно вверх били слепящие лучи. Сколько перстней… сколько браслетов, сколько золотых змей с изумрудными глазами… сколько статуэток Будд и Тар, их круглые, как мандарины, колени блестят, их золотые плечи горят и вспыхивают… а золотых цепей, соединенных грубыми лазуритами и остро ограненными саянскими гранатами – и густо-вишневыми, и ярко-сине-зелеными, – не счесть… За такие цепи вешают мандалы… А вот тяжелые женские серьги, их здесь целые россыпи – золотые широкие листья лимонника, а гроздья мелких красных ягод – из мелких, маленьких турмалинов, из красной яшмы, из желто-красного сердолика… Великий Будда, он впервые видит такое… Этот бандит, живой Бог, лже-Амурсана, оказывается, несметно богат… Окопался тут, в Маджик-сане, на стыке путей из Монголии в Синьцзян и в Алашанские торгоуты… Засел в крепости, поит и кормит триста семей своих подданных, и это – последние и единственные люди, что отдадут за него жизнь…

Послышался вздох Дугар-бейсэ. Нанзад-батор поднял глаза – и застыл. Его ноги затекли. Он не мог встать с корточек. Джа-лама расхохотался.

В глаза посланников со стены ударили ножи.

Ударили тибетские кинжалы-пурба.

Ударили короткие японские и тайваньские мечи.

Ударили длинные обнаженные японские мечи – для сражения, что могли вести друг с другом лишь самураи.

Ударили коричневые, гладко отполированные нунчаки, сочленения которых были соединены золотыми и серебряными цепями, а в драгоценное дерево вкраплены, как скань в икону, агаты и аквамарины – камни удовольствия и радости китайских принцесс.

Ударили внезапностью яркого света, смертно-серебряного блеска металла: все холодное оружие Джа-ламы, развешенное во всю ширь стены на черных коврах, было обнажено.

– О, – выдохнул Нанзад-батор, – да это великолепно!

«Великолепно. Сюда скачут войска красных монголов и красных тубутов под предводительством красных командиров Дугаржава и Балдандоржа, да еще сто восьмой калмыцкий кавалерийский полк под командованием Канукова. Шапку Канукова украшает павлинье перо с двумя глазами. Он опытный военачальник. Взять Тенпей-бейшин для него – что маньжчурский орех разгрызть. Они успеют?.. Они успеют. Важно, чтобы успели мы».

– Да, это великолепно, – кивнул головой Джа-лама, – не каждый владыка может похвастаться такой коллекцией. Один богатый англичанин предлагал мне продать ее ему. За баснословные деньги. Если бы у меня оказались в руках такие наличные деньги, я стал бы императором… или богдыханом.

– И воплотили бы мечту вашего друга?

– Какого друга?

– Барона Унгерна.

– Я воплотил бы свою мечту. Но, мне кажется, вы уже сами воплотили ее.

«Вы взяли власть. Но это временно. Вы отдадите ее священному воину Ригден-Джапо, если он придет издалека, с предгорий Тибета. Вы, красные собаки, созданы лишь для того, чтобы грызть выкинутые в ямы для отбросов трупы».

– Мы не будем просить у вас продать нам ваши изумительные ножи и кинжалы. Здесь ножи со всей Азии, так я думаю. Это собрание оружия воистину бесценно. Что мы можем сказать при виде такого торжества красоты, созданной для делания смерти? Только склонить головы перед искусством мастеров… и перед вашим старанием, Дамби-джамцан. Собрать столько лучших ножей воедино… Это надо суметь.

Лицо Джа-ламы расплылось в улыбке. Залоснилось удовольствием. Потом улыбка внезапно исчезла, будто стертая серой кухонной тряпкой. Под глазами резче выявились складчатые, обвисшие кожаные мешки, брылы внизу сизых толстых щек свисали, как у собаки, у старого английского бульдога. Нанзад-батор снова, незаметно, переглянулся с Дугар-бейсэ через голову Джа-ламы.

– Мы будем просить вас о другом. Мы будем просить у вас вашего святого благословения.

«Калмыцкий полк с Кануковым, по расчетам, уже близок. Пора. Надо, чтобы он услал отсюда солдат».

– Благословения? – Глаза Джа-ламы сверкнули молнией-ваджрой. – На что?

– На правое дело освобождения народов, за которое мы боремся.

– Извольте.

Он обернулся к охранникам у двери. «Я неверно делаю, что отпускаю охрану? Меня убьют?.. Пусть попробуют. Я отстреляюсь. Нет, эти двое действительно хотят, чтобы я благословил их. У них серьезные лица». Он сдвинул брови. Повел в воздухе рукой.

– Удалитесь! Оставьте нас одних!

Воины склонились в поклоне. Повернулись. Ушли.

Дугар-бейсе встал перед Джа-ламой на колени. Молитвенно, смиренно сложил ладони. Ножи со стены яростно, остро блестели, бросая отсветы и блики на их халаты, лбы и руки. Джа-лама простер над его головой обе руки. Узел на его желтом головном платке ослаб, и он подумал: сейчас платок упадет, жаль, что я некрепко подтянул узел.

«Зачем я протянул обе руки. Зачем. Надо было одну руку оставить на бедре. На рукояти пистолета».