Чтение онлайн

Макаренко лежал на казенной кровати, закрыв глаза. Открывать их не хотелось в принципе. Откроешь — и вот тебе, пожалуйста, до тошноты знакомый вид — оконная рама в трещинах облупившейся краски, кривые сучья дерева неопределенной породы за окном, крашенная казенной зеленой краской стена и белая, скрипучая дверь. Ну, раз посмотрел — ладно, пережил. Ну два. Ну десять, наконец, хрен бы с той стеной и тем деревом. Но более — удручает. На волю хочется. На улицу. Прогуляться, морозного воздуха полной грудью хватануть, в общагу, штангу с гантелями потаскать, вечерком — на любимый диван к телевизору. На работу, наконец, будь она неладна. Хоть какое-то разнообразие. Врач вот сказал, на следующей неделе выписка. А раньше? А раньше никак не могу. Если осложнение — тогда снова к нам и на значительно дольше. Спасибо, доктор, утешили… Ладно, не впервой, полежим еще в нирване, дай бог здоровья Артавазду за подарок, а то б совсем кранты от пейзажа в стиле «белая палата, крашеная дверь».

— Макаренко, — прорвался сквозь рык барда звонкий голос.

— Ась?

Макаренко вынул один наушник и приоткрыл левый глаз.

— Через десять минут в процедурный.

— Слушаю и повинуюсь, прекрасная госпожа.

«Госпожа» звонко рассмеялась, захлопнула дверь и зацокала каблучками дальше вдоль по коридору.

А вот еще один повод для размышлений, на этот раз приятный до невозможности. Сегодня Аленка дежурит. Бесконечно милое существо, обладательница бездонных серых глаз и… гхм… рвущегося из-под белого халата умопомрачительного бюста. Ребенок еще совсем, а вот поди ж ты… Сразу и лица не рассмотришь, взгляд сам сползает на притягательные выпуклости. Эх, где мои семнадцать лет! А то бы…

«А то бы что? В принципе, еще не дед. Тридцать два — не возраст. Хотя… И чего ты добился в свои тридцать два, гражданин старший следователь? Что мы имеем конкретно на сегодняшний день? Малогабаритная двушка в общежитии недалече от сто первого километра, спасибо, что хоть внутри, а не снаружи. Хотя, разницы особой нет. Зарплата в сто баксов с прозрачным хвостиком. Воровать не научился, типа, честь офицера и все такое. В провинции, конечно, девчонки попроще, чем в столице, но ведь им тоже нормально пожить хочется. По улицам и здесь "мерины" катаются, и, коли она не совсем крокодил, ей тоже хочется в тот "мерин". И это понятно. Почему девчонкам мускулы нравятся?»

Он неосознанно напряг бицепс. Под тонким одеялом от плеча до локтя прокатился внушительный шар.

«Потому, что в пещерные времена, ежели самец был большой и мускулистый, значит, мог гарантированно и семью прокормить, и в рог двинуть любому лиходею, который ту семью обидеть попытается. И отложилось у тех девчонок на генетическом уровне: мускулы у мужика — это хорошо, это то, что надо. Так сказать, показатель социального статуса. А сейчас "мерин" показатель социального статуса. Самец на "мерине" и семью прокормит, и с лиходеями справится. И ему даже мускулы не обязательно. Его мышцы — это его бумажник. И выходит, что не те мышцы нарабатывал ты всю жизнь в спортзалах, гражданин старший следователь. И не видать тебе вот такой вот Аленки в своей двушке как своих милицейских ушей».

Наблюдал уже раз Макаренко из окна, как за красавицей медсестрой какой-то дрищ палубный на подержанном «ягуаре» заезжал. Дохлый, стремный до безобразия. Не «ягуар», конечно, а дрищ. И как-то не по себе стало.

«Что, следователь, тоже хочется на "ягуаре" кататься? Пусть даже на лохматом… Завидуешь? А хоть бы и так. Да, завидую. Но против себя не пойду. В падлу мне воровать как все. Хотя… А кто ворует? Не мы такие, жизнь такая. Во все времена падишахи да короли страже копейки платили, а заместо денег давали немножко власти — бери ее, власть, и кормись самостоятельно. Так чем ты хуже?»

Макаренко поморщился и снял наушники.

— Если диалогами с самим собой сильно увлекаться, можно и в другую больницу переехать, гражданин начальник, — сказал он сам себе, осторожно приподнимаясь с кровати. — Так что, недостреленный, хватит гонять и давай-ка на укол.

Он нащупал босыми ногами больничные тапочки, перенес вес тела на здоровую ногу, подхватил костыли, стоящие у кровати, взгромоздился на них, протянул руку к дверной ручке…

Но дверь распахнулась сама.

Перед следователем стоял тот самый седой террорист, которого Макаренко мельком видел в ресторане Артавазда. Двое молодых боевиков маячили за его спиной. Что самое удивительное, на плечи всех троих были наброшены белые халаты, что предписывал распорядок больницы для посетителей, желающих навестить недужную родню.

— Можно? — спросил террорист.

Макаренко невесело усмехнулся и посторонился, пропуская незваных гостей в палату.

Седой обернулся и что-то сказал боевикам на своем языке. Те почтительно поклонились и остались в коридоре. Седой закрыл дверь.

— Помочь?

Макаренко отрицательно мотнул головой, отложил костыли и в три приема сел на кровать. Седой уселся напротив Макаренко на застеленную койку выписавшегося Артавазда.

— Извини, дорогой, что без гостинца. Все в спещке, все в делах, — с едва заметным акцентом произнес посетитель.

— Гостинец — это вроде рюмки водки перед казнью? — спросил Макаренко.

— Вах, перед какой казнью? Зачем так говорищ? — возмутился седой. — Ты молодой совсем, тебе еще три раза по столько жить надо.

«Интересно, кто сдал? — думал Макаренко, вблизи разглядывая седого террориста. — Замятин? Петров? Или Артавазда припугнули? А, в общем, какая разница. Рано или поздно все равно бы нашли».

— Слушай, уважаемый, — сказал Макаренко. — Меня вот вопрос мучает — а почему ты еще живой и на свободе, а? Вроде бы по случаю твоего приезда вся милиция на уши встала, план «Дельта» объявили, твои бойцы прям под окнами отделения милиции полресторана расстреляли, а ты гуляешь по городу как по своему кишлаку и никуда себе при этом не дуешь.

Седой рассмеялся. Он смеялся долго, утирая выступившие слезы рукавом снежно-белого халата, — попробуй такому пятнистый дать, как Замятину…

Макаренко даже немного заскучал, разглядывая веселого восточного деда, которому что чаю выпить, что человека прихлопнуть — труд одинаковый. Сидит вот, ржет, а его хлопцы с автоматами под полами халатов за дверью покой его караулят. Чтоб ржалось ему спокойно и от души.

Седой отсмеялся, утер слезы.

— Да ты не только смелый, ты еще и веселый человек, следователь. Люблю таких. Вах, как люблю!