Чтение онлайн

— Сейчас бы мясо не испортило наши зубы. От мяса не только лица — рясы светлеют…

Он повесил наполненный снегом котел над костром, посмотрел на обочину дороги, на сваленное ветром дерево, где только что срубал сухие ветки, и… остолбенел, не закончив речь: там стояли два кабана и рылами ворошили снег.

Матвей Стрешнев не растерялся, быстро зарядил пищаль и, не целясь, выстрелил. Кабаны с диким визгом шарахнулись в разные стороны. Один, самый крупный, несся на сидевших у костра, готовый острыми клыками разорвать любого. Но следующий выстрел пищали остановил его.

Путники обрадовались добыче. С азартом занялись разделкой туши. Котлы наполнили мясом и стали ждать, когда оно сварится. Мясо шипело и булькало, парни, перебивая друг друга, рассказывали веселые байки и истории. Запах мяса придавал энергии и вселял надежду, заставлял жить.

Ели молча и сосредоточенно, только слышалось, как ходили-скрипели челюсти. Когда насытились и улеглись отдыхать, Тикшай обратился к Стрешневу:

— Почему ты невеселый такой, Матвей Иванович? Чем недоволен?

За Стрешнева ответил молодой конопатый стрелец, постоянно находившийся с ним. Видать, его правой рукой был.

— Матвея Ивановича ты не тревожь. Вчера его наш воевода сильно обидел.

— За что? — удивился Тикшай. Он думал, выше сотского уже не бывает никого. А,оказывается, и он подневольный…

— Эка, брат, ты какой… неудержимый. Обо всем хочешь узнать, — наконец-то засмеялся Стрешнев. — Думаешь, только в вашем монастыре плохие люди? Доля стрельца — горше полыни. Это только наши пищали показывают: мы сильные.

А на самом деле сила у того, у кого власть. А власть здесь у воеводы. Он всем приказывает. Вот и меня на Валдай послал. Думаешь, это мое дело — монастырю колокол везти? Я воин и должен Государю служить, а не Богу.

Тикшай слушал Стрешнева, затаив дыхание и не сводя с него глаз. Ему нравились суровый взгляд сотского, воля и мужественность, коими дышали слова его. И во всей фигуре — широкоплечей и крепко скроенной — чудилась послушнику вера в себя и в свое дело.

— Я бы тоже хотел служить Государю, — неожиданно вслух произнес Тикшай и, смутившись, оглянулся вокруг: кто слышал его слова?

— Тогда почему ты в монастыре живешь? Тихие молитвы в келье, видимо, послаще… — насмешливо спросил Стрешнев. Тикшай встал, растоптал потухающий костер и сказал:

— Да я об этом как-то и не думал раньше. Куда мне ещё деваться?

— Подумай хорошенько, если на плечах голову таскаешь. Нам такие парни, как ты, позарез нужны. Только знай: у стрельца пути назад нет, и трусость ему не подруга. А ты недавно от кабанов чуть не дернул.

Лицо Тикшая запылало огнем. И язык прилип к небу, ни слова не вымолвить.

— Что правда, то правда, — засмеялся Аффоний и обнял Тикшая. — Он с нашим владыкой в одном селе родился, там кабаны на дорогу не выходят…

Тикшай что-то пытался сказать, но Стрешнев встал и властным голосом скомандовал:

— Подъем, мужики! Ехать пора.

В Валдай прибыли под вечер. Он хотя и городом считался, все равно был похож на большое село. Дома крыты соломой. Улицы в ширину с ободок колеса: встречным не разъехаться.

Сначала хотели отправиться на завод, где отливали колокол, но Стрешнев приказал разбить лагерь на опушке леса.

— Уже вечереет, ребята. Пора о ночлеге подумать, а здесь нам теплых келий не приготовили. Утром колокол погрузим — и в обратный путь.

Небольшой лесок серой тенью растянулся по нижней улице. Не успели плюнуть — и в лесу. Распрягли лошадей, привязали их к деревьям, рядом поставили сани с сеном.

Стрешнев, хитровато посмеиваясь в усы, сказал:

— А сейчас, ребята, думайте, как потеплее самим устроиться.

Тикшай вспомнил, как однажды зимой они с отцом ночевали в поле. Ездили продавать сено на базар в Нижний Новгород и на обратном пути попали в сильный буран. Лошадь так устала, что отказалась идти. Пришлось распрячь ее. Сани приподняли, подперли оглоблями — и вот тебе готово укрытие от ветра. Вскоре и буран помог им: вокруг саней намел такой сугроб — лошадь еле виднелась из-за него. Так ночь провели и не замерзли.

Тикшай рассказал об этом случае Стрешневу. Тот похвалил его и велел всем привалить сани к стволам деревьев и зажечь костер. Ночью, когда парни поели сваренного мяса, разлеглись вокруг тлеющего костра на еловый лапник, неожиданно пошел крупный снег. Сначала он шел тихо, потом подул ветер, и лес загудел, застонал, словно раненый зверь. Метель никого не испугала — дело в этих местах привычное. Но уснуть никто не смог. В стоне ветра все услышали вой волков, леденящий душу. Лошади зафыркали, заржали. И пока стрельцы доставали из саней пищали, один мерин, хрипя перерезанным горлом, уже бил ногами.

Стрельцы открыли беспорядочную стрельбу. Но волки, ошалев от добычи и свежей крови, не отступили. Набросились ещё на двух лошадей.

Монахи взяли в руки пылающие ветки и двинулись на хищников. Еле-еле отогнали.

Непрерывно шли холодные ливневые дожди. Снег на берегу Волхова потемнел, съежился и исчез. Грязно-серые клочки его остались только в овражках и ложбинках. Но вот небо прояснилось, и золотое «решето» осталось сиять над лесом, рассеивая вокруг сверкающие искры своего огня.

Земля и лес откликнулись на этот дар ликующими звуками: заворковали ручьи, зазвенели птичьи голоса.

Река Волхов вздулась черно-серой лягушкой и вот уже прорвалась на водоворотах, ломая ледяной панцирь, словно яичную скорлупу. Начался ледоход. Не льдины плыли к озеру Ильмень — огромные суда. Путь им указывал лихой и опытный «лоцман» — бродячий ветер, которому давно надоело гонять снежную пыль по полям.

Весной у ветра дела поважнее. Реку очистил — за землю принялся. Овраги подсушил, озимь приласкал, сережки на ольху и вербу развесил, людей поторопил, чтоб не зевали…