Теория бессмертия
Шрифт:
Достал!
Он взял другой рукой конец своего шарфа, чтобы не обжечь пальцы, накинул на лампочку и покрутил лампочку влево.
Свет погас.
Василий спрыгнул.
О, чёрт!
Как темноте найти и забрать Валькину сумку?
Это потом!
Он поднялся вверх на один лестничный марш, а там была площадка, с окном во двор и висели радиаторы отопления, и из-за страха, оттого, что задумал, он озяб. Он надел чужие очки и притаился.
С того места, где он стоял, одна лестница вела вверх — где на площадку уже выходили двери квартир, другая лестница вела в низ — там, в темноте скоро должно было произойти нечто ужасное и омерзительное, как прыжок и укус хищника.
Его трясло от возбуждения — ему ещё надо было заранее расстегнуть пальто и ширинку на брюках… Он, попытался унять дрожь, и сосредоточить свою мысль на важности наступающего момента, но уже заскрипела уличная дверь. Потом знакомый голос молвил:
— Боже! Что за блядство… Опять эта лампочка перегорела!
Как только уличная дверь захлопнулась, Светлана Адамовна оказалась в полной темноте. Бормоча матерки и держась левой рукой за перила, она прошла на ощупь первый лестничный марш, повернула налево, и только коснулась ногой первой ступеньки следующего лестничного марша, как на неё, словно коршун на голубку, сверху свалился какой-то мужик.
Тараня Светлану Адамовну в грудь своей головой в кроличьей шапке, он притиснул её в угол, и в то же время успел залезть к ней своими длинными руками под подол и сдёрнуть трусики… Светлана Адамовна и охнуть не успела, как оказалась на полу под мужиком, без трусов и с раздвинутыми ногами. О, чёрт… Трёх секунд не прошло, а она уже ощутила в своём влагалище его член.
Вот это напор!
Первые секунды молчаливой борьбы она проиграла начисто. Но за это время прошёл шок, вернулся контроль над собой и телом, а следом должна появиться и возможность перехватить инициативу:
— Орать сейчас бесполезно: получу по зубам, а он удерёт, — Светлана Адамовна начала заводиться, — Пусть ебёт, но уж когда кончит… Он от меня он не уйдёт.
И, лёжа на бетонном полу, она будто специально стала исполнять какие-то ритуальные движения. Но ведь, конечно, эти движения могли быть случайностью — причём такая ерунда, что почти незаметны. Описать их просто, но пользоваться ими женщина может, лишь изобретя их, или после известного навыка.
Но и насильник оказался опытным партнёром. Она плыла — он не кончал: казалось, что у них обоих стремление к цели совсем не означало достижение этой цели, и вообще цель была достижима только в первом приближении, потому что всякое психофизическое движение, переходящее из-за страха или унижения за порог сознания, связано до известной степени с удовольствием…
Ведь осушив поток божественных чувств как сокровенный источник любви своими преступными или развратными деяниями, человеческие существа могут скрасить ужас своего положения лишь «обмениваясь слизью», как рыбы.
Она плыла, задыхаясь от наслаждения по волнам своей сексуальности, недосягаемая во всём: в своей проницательности, интуиции, сообразительности, в своих эмоциях и рефлексах.
Как большая и нежная рыба, она ощущала себя принадлежащей природе вместе с этим насильником, но высшей в этом единстве и потому способной одержать верх. И она ощущала это тем полнее, чем достаточней жалил его член.
И ещё один глубокий смысл раскрывался ей: старания насильника принуждали её считать личную слизь высшей формой духовной влаги, сродни той решимости и мужеству, которые порождаются убогостью и повседневностью ситуаций, и в которых находятся тысячи обычных женщин…
Так, не является ли самой массовой и самой естественной из всех трагедий их борьба за любовь?
И та, которая бережёт свою любовь, и та, которая играет ею — рискуют в одинаковой степени. Разница лишь в том, что чистую, или житейски не осмотрительную женщину, беда застигает врасплох, ошеломляет, парализует и втаптывает в грязь, но развратной шлюхе, оставляет ещё наслаждение для борьбы.
Всё-таки в момент оргазма она потеряла сознание.
Но перед этим были последние секунды её высшего наслаждения, когда в её нежное, уже жалостливое, смиренное, и раскалённое нутро ударил последний завершающий аккорд, с такой откровенной силой, что всё в ней переполнилось, и в полуобморочном состоянии она оказалась где-то там, в пустоте, вытворяя с собой и с тем другим странные вещи.
Это было её личной и одинокой борьбой, уже где-то в космосе… Лицемерной женской провокацией во мраке, со странными телодвижениями бёдер и ягодиц, в бесконечной бездне, в астрономической номинальности. И… о, триумф! Какая победа над наслаждением! Как будто его устранение, насильника, было для неё вожделенной целью: в конце концов она сама, она, одна, без никого, и ничего, кроме неё, одна в абсолютной темноте… добралась до своего предела. Горькая грань, пряный привкус извержения, одинокий финиш! Но всё было гордо, ошеломляюще, отмечено истинной зрелостью духа, ставшего самостоятельным. Однако вместе с тем — всё ужасно, потому что она, лишённая какой бы то ни было защиты, ощущать самою себя, в руках чудища, и иметь возможность делать с собой всё, всё, всё!
Когда она очнулась, то сразу почувствовала, что упустила его. Пошарила рукой в темноте и нащупала ручку своей сумки, и ощутила такое укрощение, такое умиротворение, даже какое-то блаженное облегчение от холодного бетонного пола, которого касалась её рука: «Ну, конечно, теперь-то я знаю, что мне делать…»
В неё вернулась память из детства, от прикосновения к этой каменной извечности, всё обрело смысл: женщина возродилась женщиной, господин — господином, насилие — насилием, камень — камнем, и всё будто вошло в свои рамки.
Сиверин выскочил из подъезда. На улице от него повалил пар. От подъезда он рванул сразу влево, добежал до контейнеров с мусором, остановился, свернул за них и пошёл прямо по снегу в глубь двора, пока не набрёл на беседку.
Там он осмотрелся, забрался вовнутрь этого меланхолического сооружения, встал на колени и принялся оттирать снегом и потом шарфиком брюки вокруг ширинки, посматривая на дом и на подъезд из которого вышел минуту назад.
Закончив с брюками, он уже не отрывал взора от подъезда.
Теперь он вполне чувствовал тот ужас, которым наполнила его душу изнасилованная им женщина… Слишком он вычерпал всю бездонность её женского кошмара, что само отсутствие этой женщины сейчас уже стало для него важнее всех самых сладких в мире голосов и дуновений — нет, всё остальное было лишь орнаментом, а важным было лишь наличие жертвы или отсутствие оной!
Уши Василия были настроены исключительно на звук шагов, на скрип дверной пружины, а глаза искали только формы, сродни заповедным, и даже показалось, что вот-вот и уловят… что вот-вот и отгадают.