Чтение онлайн

— С каких пор ты куришь? — спрашивает Навеед, когда я достаю пачку сигарет.

— С тех самых пор, как мои грезы улетучились, как сигаретный дым.

Ким только кулаки стискивает. Навеед, оттопырив нижнюю губу, спокойно обдумывает мои слова. Я чувствую, еще миг — и он поставит меня на место, но в конце концов он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на переходящей в огромный живот груди.

Хозяин кафе возвращается с подносом, ставит пенистое пиво перед Навеедом, томатный сок — перед Ким и чашку кофе — передо мной. Сказав полицейскому начальнику какую-то любезность, он оставляет нас. Ким первая подносит стакан ко рту и отпивает три маленьких глотка. Она расстроена и, чтобы не высказать мне все в лицо, молчит.

— Как Маргарета? — спрашиваю я Навееда.

Навеед отвечает не сразу. Он начеку, а потому сначала прикладывается к бокалу и лишь затем делает осторожный шаг:

— Хорошо, спасибо.

— А дети?

— Да сам знаешь: иногда ладим, иногда ссоримся.

— Выдаешь Эдеет за того автослесаря?

— Это ее желание.

— Думаешь, хорошая партия?

— В таких делах не думают, только молятся.

Я киваю головой в знак согласия:

— Ты прав. Брак был и остается азартной игрой. Какие расчеты ни строй, какие меры предосторожности ни принимай, а он повинуется собственной логике.

Навеед чувствует, что в моих словах нет подвоха. Он немного расслабляется, с удовольствием делает глоток пива, причмокивает губами и поднимает на меня свой бездонный взгляд.

— Как твоя рука?

— Ей здорово досталось, но ничего не сломано.

Ким выуживает сигарету из моей пачки. Я протягиваю ей зажигалку. Она жадно прикуривает и выпрямляется, выпуская через нос длинную струю дыма.

— Что выяснилось в ходе расследования? — выпаливаю я.

Ким кашляет, поперхнувшись дымом.

Навеед пристально смотрит на меня, он опять начеку.

— Не хочу это обсуждать, Амин.

— Да и у меня нет ни малейшего желания. Это мое право — знать.

— Знать что? Ты же отказываешься смотреть правде в лицо.

— Уже нет. Я знаю, что это она.

Ким наблюдает за мной, придвинувшись почти вплотную и сощурив глаза от дыма сигареты, которую она держит у самого лица; она теряется в догадках: к чему я затеял этот разговор?

Навеед мягко отставляет бокал, словно расчищая пространство вокруг — так, чтобы между нами не было преград.

— Ты знаешь, что она что?

— Что она взорвала себя в ресторане.

— Так… И давно?

— Это допрос, Навеед?

— Не обязательно.

— Тогда просто скажи мне, каковы результаты следствия.

Навеед откидывается на спинку стула.

— Ни с места. Ходим но замкнутому кругу.

— А «мерседес» старой модели?

— У моего тестя точно такой же.

— С вашими возможностями, с вашей сетью осведомителей — и не в силах…

— Дело не в возможностях и не в осведомителях, Амин, — прерывает он. — Дело в женщине, на которую и тени подозрения пасть не могло, которая так безупречно скрывала свою игру, что за какую бы нитку ни потянул самый проницательный из наших сыщиков, он всякий раз оказывается в тупике. Впрочем, если возникает хоть малейший след, машина расследования заводится и работает без сбоев, это утешает… Ты на что-то наткнулся?

— Не знаю.

Навеед тяжело ворочается на стуле, ставит локти на стол и тянет к себе бокал, отодвинутый минуту назад. Его палец скользит по краешку, стирая брызги пены. Глухое молчание висит над террасой.

— По крайней мере ты знаешь, кто был этот смертник — уже прогресс.

— А я?

— Ты?

— Да, я. Меня оправдали, или я остаюсь под подозрением?

— Ты бы не распивал здесь кофе, Амин, если бы за тобой что-то было.

— Тогда почему меня чуть не прикончили в собственном доме?

— Это никак не связано с полицией. Бывают разновидности гнева, которые, как брак, подчиняются собственной логике и более ничему. У тебя было право подать жалобу. Ты этого не сделал.

Я тушу сигарету в пепельнице, перед этим закурив от нее следующую, и вдруг обнаруживаю, что у нее отвратительный вкус.

— Скажи, Навеед, ты, перевидавший столько преступников, и раскаявшихся, и кучу разных отморозков, скажи, как можно — вот так, ни с того ни с сего — обвешаться взрывчаткой и подорвать себя в разгар праздника?

Навеед пожимает плечами; ему тоскливо.

— Этот вопрос я себе каждую ночь задаю — и не нахожу смысла, не то что ответа.

— Тебе приходилось разговаривать с такими людьми?

— Много раз.

— Ну и как они объясняют свое безумие?

— Они не объясняют, просто берут на себя ответственность, и все.

— Ты не представляешь, до какой степени это меня убивает. Почему обычное существо, здоровое телесно и психически, вдруг свихивается на каком-то дурном сне, на галлюцинации, решает, что на него возложена миссия свыше, плюет на свои надежды, стремления и, обложившись гнуснейшей из мерзостей, до которых в своем варварстве додумались люди, предает себя и других жуткой смерти, — почему, черт возьми?

Я говорю, и слова все сильнее сдавливают мне гортань, а слезы ярости заволакивают глаза. Ким лихорадочно притопывает ногой под столом. Ее сигарета превратилась в столбик пепла.

Навеед вздыхает, подыскивая слова. Он видит, как мне больно, и, судя по всему, тоже страдает.

— Что тебе сказать, Амин? По-моему, даже самые опытные террористы на самом деле не знают, что с ними происходит. Такое может случиться с кем угодно. Щелчок в подсознании — и пошло. Мотивы тут могут быть более или менее основательными, но по большей части такие вещи просто цепляют однажды, вот так. — Он щелкает пальцами. — И оно падает тебе на голову, как кирпич, или поселяется у тебя внутри, как солитер. А потом ты уже не можешь смотреть на мир, как смотрел раньше. У тебя одно на уме — приподнять краешек этой штуки, захватившей твое тело и душу, и поглядеть, что там под ней. И с этого момента назад не повернуть. Кроме того, ты ведь уже ничем не распоряжаешься. Ты думаешь, что сам себе голова, но это чушь. Ты инструмент для разрушения себя, только и всего. Наплевать тебе и на жизнь, и на смерть. Где-то в душе ты заранее и наотрез отказался от всего, что могло бы вернуть тебя на землю. Ты паришь в небесах. Ты неземное существо. Живешь в преддверии рая, за гуриями гоняешься, за единорогами. А про этот мир и слышать не хочешь. Ждешь, пока придет время сделать решительный шаг. Единственный способ вернуть потерянное, исправить ошибку — иначе говоря, единственный способ подарить себе сказку, — прикончить себя красиво: стать фейерверком в школьном автобусе, ракетой, отважно летящей во вражеский танк. Бабах! Вокруг мелкие кусочки — а тебе награда: ты в сонме мучеников. И ты смотришь на этот день вознесения как на великий, неповторимый миг, который возвысит тебя в глазах других. А остальные дни — до того, после того — уже не твоя забота, для тебя их словно и не было никогда.

— Но Сихем была так счастлива, — напоминаю я.

— Мы все так думали. На чем и погорели.

Позабыв обо всем, мы просидели в маленьком кафе до поздней ночи. Это принесло мне некоторое облегчение, позволило выковырять из души отравлявшую ее гниль. Моя агрессивность таяла по мере того, как мы говорили. Не однажды я замечал, что мои глаза полны слез, но не давал им скатиться по щекам. Ладонь Ким ласково ложилась на мою всякий раз, когда меня подводил голос. Навеед был очень терпелив. Он не попрекнул меня тем, что я был с ним груб, и пообещал держать в курсе расследования. Мы расстались примиренными, еще более спаянными, чем обычно.