Чтение онлайн

Еще несколько шагов вперед. Еще одна виселица на пути. На этот раз среди повешенных оказались двое в красных плащах с восьмиконечными белыми крестами.

– Доблестные рыцари из Ордена всадников госпиталя Святого Иоанна Иерусалимского, – вздохнул Жан.

Госпитальеры-иоанниты… Похоже, этих двоих немцы взяли в плен вместе с Арманом де Перигором и специально привезли из-под Торона, чтобы вздернуть у городских ворот. В целях антипартизанской профилактики и наглядной агитации.

Смотреть на мертвецов было тягостно и неприятно. Бурцев перевел взгляд на живых. В основном у ворот толпились крестьяне из окрестных селений и купцы. Немало оказалось также паломников из Европы, жаждущих хотя бы издали взглянуть на святыни, попавшие под власть немцев. Среди пеших богомольцев было и несколько конных рыцарей с оруженосцами.

Подавленные пилигримы отводили глаза от виселиц, крестились и бормотали молитвы. Молчал только один. Будто загипнотизированный, он смотрел поверх толпы. Почти не моргая, смотрел. На флаг со свастикой.

Бурцев поневоле зацепился взглядом за колоритного богомольца. Не то старик, не то просто выглядит старо для своих лет. Взлохмаченные, колтунистые волосы. По встрепанной бороде из беззубого рта стекает тягучая слюна. Вместо одежды грязное рванье, которым в мире Бурцева побрезговал бы, наверное, распоследний бомж.

Ветхое рубище и грязная власяница кишат вшами. Сквозь частые прорехи выпирают ржавые вериги. На худющем – кожа да кости – теле виднеются пятна ссохшейся коросты, гниющих язв и свежей сукровицы. Да уж, что-что, а умерщвлять свою плоть этот странник умел. А в глубине огромных запавших глаз на изможденном лице читалось неприкрытое безумие.

«Душевнобольной», – с жалостью подумал Бурцев.

– Юродивый, – с уважением прогудел над ухом Гаврила. – Блаженный. Божий человек…

– Христиане – направо, мусульмане – налево, иудеи – к стене! – вновь неслось с надвратной башни.

Толпа сдвинулась в очередной раз. Пилигрим в веригах тоже. Шел как сомнамбула. И все пялился на фашистский флаг.

Бурцев посмотрел вперед. Уже можно было различить, что творится у Иосафатских ворот Иерусалима.

Глава 33

Сами ворота были массивными, толстенными, обитыми железом. В общем, такие действительно только фугасками и высаживать. Возле воротной арки виднелись эсэсовские мундиры. И белые, с черными крестами, плащи орденских братьев. И серые котты сержантов братства Святой Марии. И черные одежды кнехтов. А еще… Однако же! Еще – повязки со свастикой на рукавах вооруженных арабов. У арабов были сабли, копья, луки. И злые свирепые рожи. Вот, значит, как выглядят сарацины-полицаи! Вот кого эмир Айтегин называл предателями-мунафиками!

По обе стороны от Иосафатских ворот, в тени надвратной башни, двое фашистов со «шмайссерами» держали ярившихся псов. Крупные немецкие овчарки заходились, захлебывались в лае, кидались на толпу. Гитлеровцы то подтягивали собак, то спускали на всю длину поводка к тем, кто выбивался из общего потока. Зубы лязгали. Лошади и верблюды шарахались. Люди отскакивали. Кто не успевал – оставлял клочья одежды, а то и мяса на собачьих клыках. Кажется, эсэсовцам эта забава доставляла удовольствие. Овчарок не одергивали, не останавливали. Псы аж хрипели, повиснув в собственных ошейниках. Толпа вздрагивала. По арийским лицам скользили глумливые ухмылки.

Еще двое солдат во главе с лупоглазым оберштурм-фюрером СС наблюдали за проходящими. Офицер – он был явно начальником всей привратной стражи – лениво поигрывал элегантной тросточкой…

Изредка эти трое выдергивали из толпы какого-нибудь бедолагу. Пока оберштурмфюрер – по всей видимости, образованный полиглот, – заложив холеные руки за спину или, наоборот, пуская в дело трость, учинял допрос, солдаты обшаривали поклажу.

Остальными занимались подручные эсэсовцев. И хорошо так занимались. Когда людской поток делился на европейцев-христиан и арабов-мусульман, к досмотру и расспросам приступали расторопные тевтонские кнехты и сарацинские полицаи. О, эти не оставляли без внимания никого. Выслуживались…

– Христиане – направо…

Бурцев тронул коня. Подходила их очередь. Молчаливая дружина сгрудилась вокруг воеводы. Жан Ибеленский и Джеймс Банд ехали следом.

– …мусульмане – налево…

Бейбарс со своими людьми, Бурангул, Сыма Цзян и Хабибулла окружили повозку, содержимым которой уже интересовались мухи с виселиц. Арабы, кыпчак, татарин и китаец двигались в соседнем потоке. На расстоянии вытянутой руки. Левой.

– …иудеи – к стене!

А вот к стене у привратной башни за все это время так никто и не вышел. То ли иудеев в Святой земле не осталось вовсе, то ли местные евреи научены горьким опытом и предпочитают не светиться понапрасну.

Впереди, прямо перед Бурцевым, шли паломники. Сгорбившись, опустив плечи, глаза и лица. Только сумасшедший в веригах и лохмотьях все еще смотрел вверх – на свастику. И чем ближе были ворота, тем выше старик задирал голову. Торчали острый кадык и грязная борода. Пилигрим медленно передвигал сбитые, изъязвленные ноги и не обращал ни малейшего внимания на солдат и собак.

Взгляд оберштурмфюрера скользнул по безумному лицу. Тонкие губы брезгливо скривились. Молниеносным движением эсэсовец выкинул вперед руку. Трость офицера уперлась во впалую грудь паломника. Остановила.

Веригоносец даже не глянул на начальника стражи. Немец хотел что-то сказать. Или спросить. Не успел…

– Вижу! – резким пронзительным голосом вдруг вскрикнул старик.

По-немецки вскрикнул – надо же, тоже, оказывается, германец!

Толпа вздрогнула. Безумец поднял руку. В первое мгновение Бурцеву показалось, будто человек в веригах неуклюже пытается изобразить нацистское приветствие. Но нет. «Хайля» не было. Скрюченный указательный палец с гнойным наростом вместо ногтя указывал на фашистский флаг. Палец дрожал.

– Ви-и-и-жу! – второй выкрик прозвучал еще громче.

Люди останавливались. Живой поток застопорился. Эсэсовцы, тевтоны и сарацины-полицаи в изумлении пялились на сумасшедшего. Даже захлебывавшиеся в лае псы попритихли. Немудрено. Здесь, у самых ворот, до сих пор никто из входящих не смел не то что кричать – шептаться. И вдруг…

– Вижу знак нечистого, преломившего крест святой! Чую конец мира, конец всего сущего, света конец! Жарко! Жа-а-арко, люди! Ибо грядет пламя адово. И всем нам гореть в нем! Чу-у-ую-у-у! – завывал паломник. В глазах его стояли слезы, будто несчастный в самом деле сгорал заживо.