Чтение онлайн

Тезка поняла ее, как всегда, совершенно правильно, и потопала в спальню, на ходу бормоча, что у нормальных людей большое зеркало всегда висит в прихожей, а такое пристрастие к сладкому называется зависимостью, что можно уже считать наркоманией, которая, как известно, добром не кончается. В спальне бормотанье стихло, и почти сразу раздался растерянный, даже какой-то потрясенный, тёзкин голос:

— Ух, ты!..

— М-м, — подтвердила Вера, не трогаясь с места. Это означало: «Хороша — слов нет, а в дубленке придешь на работу — и бабы просто сдохнут все до одной».

— Да нет, я не об этом, — ответила тёзка на ее телепатическое послание, появилась в дверях. — Я вот чего нашла… то есть увидела… А раньше не видела… Как же так? Это же у тебя давно, да? Это же ты, да? Только лет десять назад, да? Это кто же так сумел?.. Прям даже не верится…

В руках у нее была деревянная фигурка. Ну да, Вера же решила, что больше не будет ее прятать. Время от времени все принимают ошибочные решения.

— Случайно вчера нашла, — равнодушно объяснила она. — В углу валялась. Лет десять, да… Нет, двенадцать. Только почему это я? Это так просто… по-моему, пришелец в скафандре. Тогда это модно было — фантастика, дальние миры, братья по разуму… Ерунда всякая.

— Чего ты мне голову морочишь? — обиделась тёзка. — Братья по разуму! У меня что, глаз нет? Конечно, ты. Под водой. Прямо у самой поверхности. Уже почти вынырнула. И при чем тут скафандр? Это рябь на воде, вот свет от тела бликами и отражается. И волосы мокрые… И глаза закрытые… нет, неужели правда не видишь?

— Не вижу, — упрямо сказала Вера. — Как сговорились все, честное слово… Мама вообще заявила, что это Аэлита взлетает в небо… Мне кажется, что это кошка на крысу охотится. Деревяшка как деревяшка. Чингисхан об нее зубы точил.

— Вы с Чингисханом оба — бездушные твари, — холодно заметила тезка, повернулась, унося фигурку назад в спальню, и оттуда закончила: — Вы оба всё рассматриваете только с точки зрения того, можно ли об это зубы поточить!

Ага, грубить начала. Кормить пора.

— Чаю налить? Или еще грибов съешь?

— Чаю, — уже гораздо мягче согласилась тёзка, опять появилась в дверях с дубленкой в охапке. — И грибочков тоже. И вот этих, где рыбка с морковкой. И… Ладно, по ходу дела решу.

Она бросила дубленку на диван, уселась рядом с ней и, нежно поглаживая шелковый мех изнанки, подозрительно спросила:

— И все-таки, где ты ее взяла?

— В магазине. Мы же вместе выбирали! Ты что, не помнишь? — удивилась Вера.

— Ты это с кем разговариваешь? — зловеще поинтересовалась тёзка. — Ты с Мириам своей разговариваешь? Или, может, с нашим Витальевичем?

Нет, не отстанет.

— Салатику положить? — на всякий случай спросила Вера. Понаблюдала, как каменеет тёзкино лицо, и сдалась: — А, так ты про деревяшку, что ли? Деревяшку мне одноклассник один подарил. Давно, еще в Становом, я же там целый год жила, у бабушки… да я тебе рассказывала. А потом, перед десятым классом, мама меня домой забрала. А после школы я к бабушке уже не поехала, в институт надо было готовиться. Бабушка сама к нам приехала, почти все лето у нас жила. А потом уехала — дом-то надолго бросать нельзя, разрушаться начнет…

— А что с ним теперь? — перебила ее тёзка. — В Становом остался? Или тоже уехал куда?

— Свихнусь я с тобой, — растерялась Вера. — Как дом может куда-то уехать? Конечно, в Становом остался. Ветшает потихоньку. Нынче ремонтировать буду. Я мастеров нашла, толковые бабы, все умеют, и берут сравнительно недорого…

— Я не про дом, — с самой ласковой своей психотерапевтической интонацией сказала тёзка. — Не доводи до греха. Как тебя до сих пор не придушили, я удивляюсь… Рассказывай про одноклассника. Наверное, большим художником стал, да? Женат? Дети есть?

— Да я особых подробностей не знаю, — с самой нейтральной своей психотерапевтической интонацией ответила Вера. — Говорили, что женился сразу после школы. Он старше нас всех года на два, что ли… Вроде бы, двое детей. Или трое? Не помню. Кажется, в райцентр переехал. Когда я после первого курса к бабушке приезжала, в Становом его уже не было. Или просто не увидела… Какой там художник, что ты! Мне кто-то говорил, что он матрешек делает. Он делает, а жена на базаре продает. Больше ничего не знаю. Я вообще о бывших одноклассниках почти ничего не знаю. А тебе зачем?

— Да нет, я так, — сразу теряя интерес к теме, сонно бормотнула тёзка. — Матрешки, хе… А какой талант был… Поеду я, ладно? Пока не заснула. Обожралась, как Витальевич на презентации… Опять растолстею, ч-черт… И что прикажешь тогда делать?

— Бегать, — приказала Вера. — Прыгать. Плавать. Возможны варианты.

— Какая ты нечуткая! — огорчилась тёзка и с кряхтением стала выбираться из-за стола, по пути прихватив дубленку в охапку. И уже выходя из квартиры, на пороге оглянулась и неожиданно опять спросила: — Так ты точно не знаешь, где этот… ну, одноклассник твой? Может, он бы для меня вырезал чего-нибудь, а? Не матрешку, а такое, настоящее… Я бы хорошо заплатила. Может, поищешь его, а?

— Ладно, — легко соврала Вера. — Я постараюсь. Хотя наверняка обещать не могу. Разъехались все кто куда, даже поспрашивать не у кого. Но я обязательно поищу.

Тёзка поверила, благодарно сказала: «Век не забуду», — и ушла.

Вера закрыла дверь и пошла убирать со стола, беспомощно придушив в себе чувство вины: даже тёзке она врала, не моргнув глазом. А тёзка ей верила, несмотря на весь свой психотерапевтический опыт. Ей все верили. А когда Вера случайно говорила правду — не верил никто. Поэтому правду она старалась не говорить. Если соврать нельзя, всегда можно обойти тему, отмолчаться или отшутиться. Хотя почему бы и не соврать, если умеешь это делать хорошо? Вера умела врать хорошо. Она давно этому научилась, еще двенадцать лет назад, там, в единственном в Становом парке, когда смотрела не на Генку, а на Кирюху, теть-Катиного сына, улыбалась, как законченная идиотка, и громко говорила голосом Нинки Сопаткиной: «Я прям щас побёгну… Смари не оммани»… Вот интересно, как бы она тогда сказала правду? И какую правду она тогда могла сказать?

Ай, зачем она опять всякую гадость вспоминает? Надо вспомнить что-нибудь веселое… У нее огромный опыт и веселого вранья тоже.

Вот хоть бы те уроды в белой машине. Большая машина, иностранная, тогда, шесть лет назад, такие машины на улицах провинциальных городов еще редкость были, все на них оборачивались. А она почему-то внимания не обратила. Наверное, потому, что под ноги смотрела: зима, гололед, не бег, а торжественный марш инвалидов… Да еще дареная «дутая» куртка оказалась страшно неудобной — не куртка, а просто какой-то мяч гигантский, из-за этого мяча даже дороги под ногами не видно. И когда рядом взвизгнули тормоза — тоже сначала ничего не поняла, ожидала обычных свистов, хватаний за сердце или «как проехать к площади». Поняла, когда бежать было уже поздно, а драться — опасно: два туловища впереди, два — на заднем сиденье, тесно сжали ее с двух сторон. Туловища выдающиеся, просто бегемоты какие-то. Особенно которые с двух сторон.