Чтение онлайн

— Самовар кипит! — закричала со двора Фрося.

«Может, чай не пустой?» — подумал Тимошка и сказал громче:

— Хозяева зовут. Я пойду.

Дед не отвечал.

Утерев лицо горсткой снега, потом рубахой, Тимошка побежал в дом.

Хозяева уже сидели за столом. На подносе фырчал самовар, а на тарелке лежали лепёшки. У Тимофея захватило дух.

— С пирогами нынче, — сказала Пелагея Егоровна. — Садись.

— А что ж один? — спросил Василий Васильевич.

— Дед ещё спит, — ответил Тимоша. — Я будил он не просыпается.

Тимоша разломил лепёшку. Внутри она была сырая, похожая на горячий, крутой кисель.

— Ешь, чего глядишь! — И Фрося похвастала: — Из чего лепёшка-то, не угадаешь, а я знаю…

— Цыц! — пригрозил Фроське отец. — В кого ты у нас такая мельница?

Фроська, надув губы, замолчала.

— Из картошки мороженой да из солоду — чего тут гадать? — сказала Пелагея Егоровна. — Ешь!

Лепёшка! Таких бы лепёшек сто! Тимошка ел и наслаждался.

— Налей-ка, мать, погорячее. — Василий Васильевич протянул Пелагее Егоровне стакан и спросил у Тимоши: — Может, захворал дед?

— Нет, — ответил Тимошка. — Он даже не кашляет сегодня. Всю ночь не кашлял.

— Не кашляет? — переспросил Василий Васильевич и поднялся из-за стола.

Широко распахнута дверь сарая. Во дворе чужой народ, В сарай заглядывают все, кто хочет.

— Помер шарманщик, царство ему небесное! — говорит соседка и крестится.

Василий Васильевич привёл плотника, и тот начал сколачивать деду гроб.

Плотник шаркал рубанком. На белый, только что выпавший снег падали крутые стружки. Тимошка молча глядел на его работу.

— Поди шапку надень, — сказал плотник.

Но Тимошка продолжал стоять с непокрытой головой.

— Захвораешь, — сердито повторял плотник, забивая гвозди в отсыревшие доски.

«С добрым утром! С добрым утром!» — кричал в сарае голодный Ахилл.

Тимошка всё стоял и смотрел, как плотник прилаживает доску к доске, и не мог ещё понять, что уже никогда не пойдёт с дедом по дворам петь и плясать.

Собрав свой инструмент в мешок, плотник спросил:

— Ну, кто там со мною расплатится?

Из дому вышла Пелагея Егоровна. Проводив плотника, она кликнула соседку, и они пошли с нею обмывать деда.

На другой день после дедовых похорон Тимошка вернулся поздно. Все уже спали.

— Где ты был? — спросила его Пелагея Егоровна.

— Работал. Ахилла-то надо кормить, — ответил Тимошка.

Ночевал Тимофей в доме. Пелагея Егоровна постелила ему на полу. Ахилла она посадила за печь и накрыла лукошком.

— Пускай сидит не шебаршится.

Тимошка долго ворочался — не мог уснуть.

— Чего ты? — спросила, нагнувшись над ним, Пелагея Егоровна и сунула ему холодную картошку.

Тимошка не открывал глаз.

— Никак, плачешь?

— На кой мне плакать? — Тимошка натянул на голову одеяло.

— А ты поплачь, поплачь. — И Пелагея Егоровна погладила Тимошку по голове.

Глотая слёзы, Тимошка повернулся к стене. Он слышал, как Пелагея Егоровна, погасив коптилку, вздыхая, ушла за перегородку и там шептала Василию Васильевичу:

— Как теперь, Вася, с мальчишкой-то быть?

— Где четверо, там и пятый, — отвечал Василий Васильевич. — Только гляди, чтобы не шлялся, а там что-нибудь придумаем.

— Плачет. Не спит, — продолжала шептать Пелагея Егоровна.

— Поплачет — уснёт, — отвечал сквозь сон Василий Васильевич.

Тимошка не мог уснуть. Он вспоминал, как дед, укладываясь спать, разговаривал с Ахиллом:

«Ещё один день прошёл, так пройдёт и вся жизнь».

«Прошёл, прошёл», — повторял попугай, качаясь в кольце.

Ахилла дед уважал, а шарманку, которую таскал на спине, не любил.

«Разве это музыка? — говорил он. — Разве это инструмент? Это «каприз судьбы». Только и всего».

Тимошка знал, что у деда была «музыка», которую он берёг. Он только иногда вынимал её из длинной коробки, сдувал с неё невидимую пыль и, снова уложив на бархатное ложе, завёртывал коробку в мягкий платок.

«Сыграл бы на дудке», — попросил Тимошка.

«Ша! — сказал дед и, будто боясь кого-то разбудить, добавил совсем тихо: — Флейта — не дудка. Это большая разница».

Порывшись в кармане, Семён Абрамович послал Тимошку в лавочку купить спичек. Спички ему были не нужны — ему хотелось остаться одному.

— Одно тряпьё, — сказала Пелагея Егоровна, разбирая в сарае дедову постель. — Куда его?

— Обожди! — И Тимошка, вспомнив, достал из-под жёсткой подушки дедову флейту.

— Гляди не трогай, — пригрозил он Фроське и отнёс флейту в дом, поставил потёртый футляр на подоконник.

Хозяева в сарае прибрались. Накрыли шарманку рогожей. Пусть себе стоит. Куда её?

Первые дни Тимошка в сарай не заходил. Но как-то, когда дома никого не было — Фроська с Пелагеей Егоровной ушли в баню, — он взял с подоконника футляр и пошёл в своё прежнее с дедом жильё. В сарай сквозь щели светило зимнее солнце. И Ахиллово кольцо, которое забыли снять со стропил, качалось под перекладиной на бечёвке, совсем как золотое.