Чтение онлайн

После минутной паузы Инна продолжила:

– Я не окончила свой рассказ. Кирилл весь тот вечер не шел у меня из головы, что-то не давало мне покоя, я никак не могла настроиться на нужную волну, все переживала из-за своей несдержанности, оправдывала себя сочувствием к Тине, жалела, что не посоветовала Кириллу отпустить недовольство собой, прежде чем начинать жить по-новому. Поскольку я наговорила Кириллу много не совсем справедливого и обидного, я решила поскорее с ним повидаться и принести свои извинения за слишком эмоциональные «выступления». Это нужно было мне самой для сохранения гармоничного баланса в душе.

Но после больницы он сам явился пред очи мои. Ждал у подъезда. Почему-то со страхом и надеждой впился в меня глазами. Я думала, пришел с повинной. Решила поддержать, помочь раскрыться. Сказала ему: «Я вся внимание…» А он стал, запинаясь бормотать что-то несусветное: «Как ни прискорбно, расколола ты мою жизнь надвое и кинула. Увидел тебя и завис. Я допустил роковую ошибку и словно Великая китайская стена выросла между нами, лишив всякой возможности… «А счастье было так возможно», но оно даже не забрезжило… Сам не подозревал, что способен так любить. Совершенно исключал такую возможность».

«Привиделось ему, приснилось это счастье, нафантазировал его себе? Могу поспорить на что угодно, что не давала ему повода для подобных мечтаний», – молча удивилась я речам Кирилла.

«…Я, может, сам себя клеймил и казнил без тени жалости. (Водкой? – мелькнуло у меня в голове.) Потом принял решение и успокоился, раз не мог тебе соответствовать. Любим мы одних, женимся на других, спим с третьими. И в постели-то мы с ними только для того, чтобы лишний раз убедиться в собственном одиночестве. Это по типу: думаем об одном, говорим другое, делаем третье. Одна и та же схема. Это и есть закон жизни, а счастье – лишь исключение из него… Не обстоятельства меня выбирали, я сам подчинялся их жестокой воле». (Кто бы мог подумать!)

Еще сказал, что «устал греться у чужого огня», мол, быстро приедается даже самая самоотверженная забота нелюбимого человека, что среди развалин его жизни сияющим памятником надежды всегда стояла только я. И он пошел бы за мной, куда мне вздумалось бы, доверяя мне слепо и безгранично. Я всегда притягивала его, влекла неудержимо, и он предпочел меня всем женщинам мира. Готов был в лепешку для меня разбиться, потому что во мне была вся его жизнь. И это не обсуждается.

Он даже застонал при этих словах и сморщился, как от резкой боли, весь как-то осел, скукожился. Я еще подумала тогда: «Не нужна мне твоя любовь. Она гроша ломанного не стоит». Но испугалась за него: «Не прихватывает ли сердце?» Потом мысленно отметила для себя без всякой насмешки: «Привирает насчет готовности». От его объяснений в любви в тот момент у меня, наверное, был такой вид, точно я нос к носу столкнулась с живым динозавром.

Еще Кирилл говорил, что каждый сам творец собственных несчастий. Представляешь, мои слова повторил! И знаешь, что под занавес выдал? Конечно, не прямо в лоб, а с загогулинами. Мол, хочу прояснить некоторые обстоятельства… «Я не сразу понял, что меня в тебе поразило, гнал от себя всякую мысль о тебе. Понимал, что недосягаемая, окруженная «ледяной стеной своих совершенств». Сколько раз пытался объясниться, но каждый раз что-то останавливало. Наверное, страх быть осмеянным. Все мерещились твои насмешливые глаза. Поэтому все носил в себе, испытывал жгучую зависть к твоим мужьям. Я был недостоин тебя, недосягаемая моя, но и они все как на подбор не стоили тебя . Прости, что взялся чесать языком на их счет».

Я хотела пошутить, мол, говори скорее, а то успею состариться, но язык не повернулся. Кирилл утверждал, что без меня ничего в этой жизни не приобрел, а только терял. Все у него разладилось. Говорил, что я его просто околдовала, и за всю жизнь он так и не сумел избавиться от наваждения. Рассказал, будто бывал на седьмом небе, когда я удостаивала его своим присутствием в их доме, терпел от меня любую критику, покорно замолкал, потому что она для него была музыкой. Он видел и слышал только меня. Фоном всей его жизни звучал мой голос… И до сих пор он передо мной коленопреклоненный… И теперь, когда каждый день приходится сталкиваться с возможностью и… неизбежностью смерти, он наконец нашел в себе силы исповедоваться.

Я молча слушала. «Эта исповедь – последний грех стареющего «гения?» Прошлые чувства не могут быть предметом обсуждения и осуждения. Давай, продолжай, раз уж начал, – думала я с неопределенным, смешанным чувством. – Только твоя любовь ко мне – это твоя идея-фикс. Отмазка неудачника. Надо было жить мудростью и опытом, а не фальшью и фантазиями. Надо жить, даже если ты на краю…

Выдаешь желаемое за действительное. Оправдание своим неудачам придумал. Не умеешь ты любить. Да и не в те двери стучался». А он понес чушь о том, что постоянно натыкался и ненавидел эту беспомощную, виноватую, сочувствующую улыбку жены и ее патологическую честность. Что она, живя в выдуманном ею иллюзорном мире, упрямо верила, что если быть хорошей, то все ее будут любить. Она словно из девятнадцатого века...

Меня покорежили слова Кирилла о Тине. Кому выдвигает обвинения! Человеку с небесной душой! Мои мысли о нем балансировали на грани дерзости. Но на тот момент я решила, что не всегда стоит подлецу говорить в глаза, что он подлец, а дураку, что он дурак. Все-таки человек только из больницы. А может, я просто не смогла после его признания гнать обычную пургу. Язык не поворачивался обругать его. Это было бы совсем уж бессердечно. Хотя в моей ситуации он бы, наверное, ни перед чем не остановился. Я слушала его и тем пыталась выиграть время на то, чтобы привести свои мысли в порядок.

«Идеалистические воззрения не помешали Тине в реальном мире остаться порядочным человеком... А Кирилл… Какая Инна все-таки разная. В этом я тоже вижу ее некую особую талантливость», – неожиданно подумалось Жанне.

– А Кир все свое талдычил: «Мол, теперь не имеет значения кто кому врал, какие были страсти. Что было – давно быльем поросло, и все же… Вот ты такая резкая, жесткая, а я все равно, как нетрудно догадаться, люблю тебя. Парадокс? Если, условно говоря, каким-то немыслимым путем ты полюбила бы меня… если бы дала хоть малейший повод, хоть ничтожнейший намек, я не упустил бы возможность… Не за что мне было зацепиться.

А ты любила определенность. Да и глаз у тебя наметанный. Хотя взгляды наши отчасти совпадали… Ты никогда не полагалась на чьи-то бескорыстные, добрые чувства в силу их зыбкости, ненадежности... Слишком часто нас обманывали, пусть даже не назло, а по беспечности… Да и я выглядел не лучшим образом. Попал в яблочко? К тому же еще эти мои глубокие внутренние комплексы, идущие из детства. А я голову от тебя потерял... По большому счету ты презирала меня. Ты даже не соблаговолила выслушать меня. Я отчетливо помню тот вечер. Ты ему не продала особого значения, а я надеялся. Все могло сложиться иначе, и я не пустился бы во все тяжкие… Я был подавлен твоим брезгливым безразличием».