Тингль-Тангль
Шрифт:
У него есть мопед – самое волнующее, самое восхитительное средство передвижения в мире. Ни один воздушный шар с ним не сравнится, ни один гоночный автомобиль, ни один дирижабль, ни один аэростат, ни одна собачья упряжка, ни один космический челнок. Очутиться в седле мопеда, его мопеда, вот чего Мика жаждет больше всего.
– Ты уже закончила работу?
– Да.
– Может быть, у тебя найдется время для меня?
– В каком смысле? – Мика близка к обмороку.
– В прямом. Мы могли бы прокатиться… Погулять… Выпить кофе.
– Я не пью кофе, – и как у нее только вырвалась подобная крамола? Все из-за психопатки, она варит кофе, который невозможно взять в рот; кофе в сознании Мики с давних пор ассоциируется только с Васькой, вот и получился прокол.
– А вино?
– Я не пью кофе, но если ты довезешь меня до дома…
Очередная, и, может быть, самая большая глупость, сказанная Микой за сегодняшний вечер. «Довезешь до дома», ну что она за дебилка! До дома не больше пяти минут езды, что она будет делать потом?..
– Согласен.
Этот парень не двигается с места, следовательно, Мика сама должна подойти к нему. И неизвестно, сколько времени займет дорога и по какой местности она будет проходить. Наверняка украшенной живой изгородью из цветущих орнаментов татуировок этого парня. Уставленной статуями Будды, увенчанной пагодами. О птицах, парящих над местностью, тоже не стоит забывать. Они не какие-нибудь холодные (гентские, утрехтские, антверпенские), они – теплые.
Южные.
Из всех южных птиц на память приходят только ибисы, но и этого будет вполне достаточно.
Мопед этого парня прекрасен.
В молочном свете надвигающихся сумерек он отдает синевой: глубокой, чистой, ничем не замутненной синевой. Вторжение хромированных деталей не опаснее вторжения перистых облаков в летний полог неба, а на корпусе мопеда просматривается стилизованное изображение Мирового Червя. Мика читала о нем в купленных за бешеные деньги ротапринтных изданиях: в кольцах Мирового Червя заключено все сущее, он – всему начало и всему конец.
У Мики на этот счет нет никаких возражений.
– Красивый рисунок, – говорит она.
– Аэрография, – объясняет этот парень. – Я сам ее делал.
– Здорово.
На самом деле, известие о том, что этот парень еще и талантливый художник, не слишком потрясает Мику: она и так потрясена до последней возможности, и сил на дополнительное восхищение у нее почти не осталось.
– Ну что же ты? Садись! – ему уже не терпится тронуться с места.
– Седло, – осторожно замечает Мика.
– С ним что-то не так?
– Нет, но… Мне кажется, оно слишком маленькое. Не рассчитанное на двоих. Нам не уместиться…
– Пустяки. Мы поместимся. Просто тебе придется придвинуться ко мне поближе. Если ты, конечно, не возражаешь.
– Нет. Я не возражаю, нет.
Это самое потрясающее мопедное седло в мире.
Всего лишь приблизившись к нему, Мика ощущает острый запах только что выделанной кожи: эта кожа – из тех кож, которые невозможно купить в магазине или достать по случаю, такие кожи везут через границу контрабандой, рискуя схлопотать срок. Их обрабатывают не мужчины и не женщины, а дети; они долго и тщательно, нежными маленькими пальцами полируют и мнут кожу после того, как она вымочена и высушена. Вообще-то Мика против использования рабского детского труда, но в этом исключительном случае от принципов можно и отступить.
Кожа на седле огненно-коричневая, прошитая светлыми нитками, в ней нет ни одного изъяна.
Едва не теряя сознание, Мика устраивается позади этого парня и обхватывает его талию горячими руками.
– Придвигайся плотнее, – советует он, заводя мопед. – Не бойся, я не кусаюсь.
– Я не боюсь.
– Ну что, поехали?
– Да.
Мимо Мики проплывают «мерин», «лексус» и «трабант», велосипед Виталика приветствует ее маслянистым блеском спиц: приветствует и тут же говорит: пока-пока, мучачос, повеселитесь хорошенько и не забудьте сходить на «KillBill», да хранит вас Черная Мамба.
Мика все крепче и крепче прижимается к телу этого парня; единственное, что беспокоит ее, кроме неожиданной близости с ним, – судьба шести жестянок со специями. Полиэтиленовый пакет с жестянками висит у Мики на сгибе локтя, он ничем не закреплен, по нему то и дело хлещет теплый асфальтовый ветер – вот и мучайся теперь, вот и следи, как бы чего не вывалилось по дороге.
– Ну что, домой? – не оборачиваясь, спрашивает этот парень.
Мика молчит.
– Сделаем так, как ты скажешь. Мика молчит.
За всю свою, почти тридцатилетнюю, жизнь она ни разу не была толком счастлива, что-то важное всегда проходило мимо нее, она даже с сестрой не смогла справиться. Есть ли Микина вина в том, что Васька выросла такой сукой? Безусловно, есть. И даже наверняка. Но разве Мика не заслуживает хоть осколочек радости, хоть щепоть, хоть крошку? Она старалась никому и никогда не делать больно, она старалась никого не обижать, а если такое и происходило (как в случае с бедняжкой Ральфом), то не по злому умыслу.
Если подумать, если хорошенько разобраться.
Как бы то ни было, ей все-таки перепала крупица – хоть на крупицу и отпущено пять минут. Этого вполне хватит, чтобы вспоминать о произошедшем долгое время, может быть – всю оставшуюся жизнь. Васька – истеричка и психопатка, совершенно не заслуживает такого потрясающего парня. Но и она, Мика, никогда бы не смогла его заслужить.
И никто бы не смог, за исключением, разве что Черной Мамбы.
Черная Мамба (в миру – Ума Турман) была такой же блондинкой, как и Мика, но па этом сходство и заканчивается. К тому же у Черной Мамбы – сорок второй размер ноги, а у Мики – жалкий тридцать восьмой.