Тиран
Шрифт:
Аксал устремился на улицу, а Филист попытался приподнять Дионисия, усадить, чтобы тот дышал; он вытер другу лоб, смочил водой сухие губы. Постель пахла потом и мочой.
Дионисий как будто на время пришел в себя, силы вернулись к нему.
— Все кончено, — пробормотал он. — Все кончено, друг мой.
Филиста тронуло это обращение, которого он вот уже столько лет не слышал, и он крепко сжал руку Дионисия.
— Что ты такое говоришь, гегемон, что ты говоришь? Сейчас придет врач. Ты поправишься. Ты просто слишком много выпил — вот и все. Крепись, вот увидишь…
Дионисий прервал его, устало подняв руку в своем привычном повелительном жесте:
— Нет, я не ошибаюсь. Смерть холодна… чувствуешь? Какая нелепая судьба! Я всегда сражался в первых рядах, меня пять раз ранили, а умереть мне уготовано в собственной постели, мочась под себя… как ничтожество… Я никогда не увижу зарю новой эры, о которой всю жизнь мечтал… Сицилию… ставшую центром мира…
— Нет же, ты увидишь ее. Мы вернемся домой и закончим эту войну, раз и навсегда. Ты победишь… Ты победишь, Дионисий, потому что ты — самый великий.
— Нет… Нет. Я послал на смерть стольких друзей: Дориска… Битона… Иолая… и моего Лептина. Я пролил столько крови — ни за что.
На улице раздались одинокие шаги. Лицо Дионисия просветлело.
— Арета… — проговорил он, напрягая слух. — Арета… это ты?
Филист опустил глаза, влажные от слез.
— Она здесь… — ответил он. — Она здесь, она идет к тебе.
Дионисий впал в забытье и захрипел. А потом прошептал еще:
— Помни, что ты мне обещал. Прощай, хайре… — и больше ничего.
Вскоре в комнату, запыхавшись, вбежал врач, сопровождаемый Аксалом, но было уже слишком поздно. Он смог лишь засвидетельствовать смерть.
Аксал оцепенел при виде случившегося. Лицо его превратилось в каменную маску. Он затянул траурную, жалобную песнь, душераздирающий плач своего народа, каким его собратья провожали в путь великих воинов. Потом он смолк и уже не нарушал тишины. Он с оружием в руках нес караул возле останков своего господина — день и ночь, не прикасаясь к еде и питью, и не покинул его даже тогда, когда гроб погрузили на корабль, чтобы доставить на родину.
В Сиракузах Филист лично занялся похоронами. Он велел соорудить гигантский погребальный костер во дворе крепости Эвриал, на вершине Эпипол, чтобы весь город мог видеть душу Дионисия в вихре огня и искр, уносящем ее на небо. Тело, в самых великолепных доспехах, положили на костер в присутствии всей армии, выстроившейся в полном боевом порядке, и десятикратно двадцать тысяч воинов разных народов прокричали его имя, а пламя тем временем, рокоча, поднималось к зимнему небу.
Глубокой ночью Филист в сопровождении Аксала явился собрать его пепел, и вместе они отправились к захоронению Ареты и положили останки Дионисия в ту же урну.
Исполнив этот простой ритуал, он отер глаза и повернулся к кельтскому воину, пугающему своей заметной худобой, приобретенной в результате воздержания, с лицом, осунувшимся от горя, с черными кругами под глазами.
— А теперь возвращайся к себе, Аксал, — сказал ему Филист, — и хватит поститься. Своему хозяину ты больше не нужен… А нам нужен.
Они ушли, и захоронение погрузилось во мрак и тишину.
Но когда шум их шагов окончательно затих, в темноте раздалась одинокая песнь — пронзительный гимн, звучавший в первую ночь любви Ареты и Дионисия.
И в последнюю.
Эпилог
Никому так и не удалось выяснить причину его смерти. Поговаривали, что Филист заметил изображение дельфина под кубком, из которого его друг и господин пил в ту ночь на пиру. Вспоминали о том, что Дионисий послал на казнь многих членов Братства во время последней большой чистки, а также о том, что он бесцеремонно конфисковал кассы Братств в других городах, чтобы покрыть расходы на надвигающуюся войну, не обращая внимания на предупреждения.
Некоторые попросту объясняли все кутежом, последовавшим за победой в соревновании трагиков на Линнеях. Прочим казалось, что длинная рука Карфагена нанесла этот удар: ведь только так они могли уничтожить врага, иными способами не устранимого.
— Я подписал мир, как только смог это сделать, и старался сохранять его. Но я никому не внушал страха, и даже философы пытались учить меня, как нужно править… Через десять лет великое творение моего отца пришло в упадок, и больше уже оно никогда не возродится. Старый полководец, присланный из метрополии, Тимолеонт, разбил карфагенян и отнял у меня власть.
Потом он изгнал меня сюда, в Коринф, откуда много веков назад отплыли в поисках лучшей жизни наши отцы-основатели…
— Учитель! Что ты? Ты разговариваешь сам с собой?
Учитель протер глаза и осмотрелся. Ослы и погонщик исчезли, а у стены сидел один из тех троих, что помогли ему в драке накануне ночью, один из неотступных телохранителей, выделенных городом, дабы они заботились о его безопасности.
Перед ним стоял хозяин и держал в руках чашку с молоком, над ней поднимался пар.
— Пей, — проговорил он, — оно поможет тебе прийти в себя.
Учитель посмотрел на него, потом взглянул на солнце, в этот момент показавшееся над горизонтом и осветившее улицу, еще блестящую от ночного дождя, тысячей золотистых бликов. Он сунул руку в свою сумку, нащупал там свитки. Они оказались на своем месте, и он с облегчением вздохнул.
Потом с трудом встал, потянулся, превозмогая боль, и снова провел рукой по глазам, словно ему не удавалось пробудиться ото сна.