Тисса горит
Шрифт:
Мостовая грохочет. Дома дрожат.
Черная волна катится к военному министерству. Вот остановились. Вот движутся вновь. Задние диктуют темп.
Скорей! Скорей!! Скорей!!!
Людская волна захлестывает уличное движение. Остановились трамваи. Автомобили, не успевшие во-время удрать, остаются растерзанными на месте.
— Долой правительство Зайпеля!
Смерть!..
Все тонет в грохоте землетрясения.
Женщина с широким лицом и большой грудью привязывает ярко-красный головной платок к стягу флага на здании парламента. Гремит:
— Ура!! Ура!!
— Перед парламентом…
— Отто Бауэр говорил с этого балкона и кричал «ура» Советской России.
— Коммунисты!..
— Правительство подает в отставку…
Скорей! Скорей!! Скорей!!!
Первая колонна подошла к военному министерству и движется дальше, безостановочно. Несколько человек забрались на памятник Радецкого и оттуда приветствуют толпу.
Долговязый парень влезает на бронзовую лошадь монумента. Он садится позади Радецкого, рассчитывая рассмешить толпу. Напрасно. Никто не смеется. Толпа движется дальше.
Скорей! Скорей!! Скорей!!!
Вперед! В бешеном упорстве опущены головы. Гнев порой ослабевает, уступая место какой-то великой печали и безнадежности. Если бы кто-нибудь преградил им дорогу, они растоптали бы его насмерть. Если бы правительство выставило против них вооруженные силы, они у солдат вырвали бы внутренности. Если бы кто-нибудь указал им, где их невидимый враг, они задушили б его голыми руками. Но враг притаился. Не видно и вождей. Маленькая горсточка коммунистов затерялась в толпе. Самое большее, что удастся им, это кое-где переключить отчаяние в действие. Но руководить всей толпой они не в состоянии. Социал-демократическая партия стоит на страже, «дабы серьезных нарушений порядка не было».
Головные отряды устали. Но задние продолжают подгонять.
Скорей! Скорей!! Скорей!!!
Из окон «Гранд-отеля» летят на мостовую тяжелые зеркала, фаянсовые вазы, золоченая мебель.
Кривой скуластый рабочий забрался на газовый фонарь и что-то кричит оттуда. От напряжения лицо его налилось кровью. Но голос его тонет в общем гуле, и рука, указывающая на площадь Шварценберга, опускается.
Тысячные толпы демонстрантов сворачивают с бульвара. Они идут громить Кернерский проспект.
Тяжелая дубовая дверь «Казино Шварценберга» вылетает с грохотом пушечного выстрела. Осколки венецианских зеркал вестибюля острыми брызгами осыпают передовых.
В огромном зале второго этажа — индейские вигвамы из желтого шелка. Шелк шатров разлетается в клочья. В одном вигваме спят, обнявшись, две полуголые женщины. Их будит дикий хохот. Они вновь закрывают недоуменные глаза, словно хотят спастись от тяжелого кошмара. Их выбрасывают на улицу, передавая из рук в руки.
Толпа напирает. С силой, способной снести плотину из железобетона. Но в передних рядах люди устали. За военным министерством начинают замедлять шаг. У памятника Тегетофа ряды начинают редеть. Куда же итти дальше? Какой смысл?
— Который час?
— Половина шестого.
— Поздно. Я должен спешить в больничную кассу. Мой Курт болен. Лежит четвертый день, а врача все нет и нет. Я обещал жене…
— Мне надо в ломбард, проценты заплатить…
— Через Бельведер короче.
— Там не пройти, там все еще идут.
— Домой!
Домой, в нетопленную квартиру, где ждут голодные дети и отчаявшаяся жена. Ждут, сами не зная чего. Ведь им хорошо известно, что ждать нечего.
Домой!
А завтра снова на завод. Туда придет кто-нибудь из «старших товарищей» и скажет краткую речь:
«Товарищи! Вот куда заводит путь, который проповедуют безответственные авантюристы. Теперь вы сами понимаете, почему должно всеми способами удалять с фабрик и заводов так называемых коммунистов, которых пачками выбрасывают к нам Польша и Венгрия. Вы наказаны потерей однодневного заработка. Больше четырехсот ваших товарищей арестовано полицией, и наверняка не одна сотня иностранных рабочих будет выслана из Австрии. Вот каковы результаты вчерашнего дня! Но самое главное — ваша выходка ставит под удар и бесконечно затрудняет реализацию финансового плана товарища Бауэра. Как же можем мы требовать новых жертв, новых денежных жертв от той буржуазии, которая вчера потерпела такие тяжелые убытки?..»
Вот что сулит грядущий день. Да и другие не обещают лучшего.
Сотни тысяч — те самые сотни тысяч, которые стояли под Добердо, на берегу Изонзо, в болотах Албании, в Карпатах. Те сотни тысяч, которые извечно воюют с более сильным врагом — за кусок насущного хлеба. Те самые герои, которых отечество неизменно встречает с неослабевающей благодарностью — и которых дома ждут голодные жены. Стотысячная толпа раскалывается на индивидуумы, и каждый стонет над своей личной бедой. А бед — достаточно.
Не слышится больше погоняющее:
— Скорей! Скорей!! Скорей!!!
И так придем во-время…
Головы поникли, но руки сжаты в кулаки.
Горе тому, на кого этот кулак опустится!
По бульвару бродят только отдельные мелкие группы. Окрестные улицы полны таких групп. Люди расходятся по домам.
Зажигаются дуговые фонари. Небо освещают военные прожекторы. Кое-где в разбитых окнах опустошенных магазинов одиноко светятся уцелевшие электрические лампочки, словно золотые зубы во рту покойника.
Около шести часов начинает накрапывать дождь.
— Пора восвояси.
По домам!
Теперь на сцену выходит полиция.
К полудню полицейские исчезли, точно их поглотила земля. Теперь они вынырнули, словно земля их выплюнула.
На проспекте Кертнера они разъезжаются на лошадях по тротуарам. На площади Шварценберга наскакивают — сабли наголо — на прогуливающихся у казино и памятника (от которого площадь и получила свое название), преграждая путь тем, кто остался в казино. Демонстранты пытаются помочь товарищам, попавшим в ловушку. Они пробуют в свою очередь отрезать путь полицейским. Но те не шутят. Расчищают себе дорогу саблями.