Чтение онлайн

В одном кабаке песню услыхал. Вообще-то в пении-стихоплетстве дока я небольшой, но тут знакомая география послышалась. Песенка-то была не простая, а про рубиловку у Светлой Вельи, где я прямо-таки участвовал от и до. Подсел к певцу, поговорили. Оказалось, совместно мы в этом деле кровушку проливали. Только он с одной стороны, а я с другой. Анном он назвался, а сам был такой тощий, раздерганный, немытый. Волосья седые, морда вся в морщинах, и шрам через бровь, через скулу, аж до самой челюсти. Меч, правда, у него приличный был, и арфа маленькая. А так — ни лошади, ни железа порядочного, ржа трухлявая да обноски. Что за песни подадут, тем и кормится. Три дня я его за собой таскал, а потом к Раделю увез. Нужны мне в лесах наших хорошие вояки, что же добру зазря пропадать?

Кто знал, что это Принц-Звезда собственной персоной?

Справедливости ради скажу, что он еще долго мне голову морочил шрамами на морде и сединой в волосах. Случайно открылось. Скромничал наш Анн, мылся всегда отдельно, при запертых дверях. Я думал, рубцы у него какие-нибудь особо страшные, вот и стесняется. А у него, оказывается грим на лице лежал и волосы он какой-то дрянью мазал. Осторожничал Анн, осторожничал, но и на старуху бывает проруха. Вылил как-то на себя ковшик кипятку, шрам отклеился и в кипятке растворился. Без шрама весь остальной карнавал ни к чему оказался.

Вышел из бани после помывки не Анн, а альфар какой-то. Волосы серебряные по плечам, лицо молодое, точеное, брови как нарисованные. Красота несусветная, одно слово. Так и так, сказал, шрам уплыл, придется мне со своим лицом походить. От недругов, говорит, я скрываюсь.

Да Бог с тобой, сказал я, тут недругов нет, тут все друзья твои, Анн, и я — первый из них. Разве знали мы что красавец сереброволосый — Лавенг-изменник? Ежели кто его узнал — ни слова не сказал. Ни мне, ни другим. И Радель помалкивал, хотя он-то наверняка должен был Энери-Звезду припомнить.

Да что там! Здесь, в лесах Элейра, в болотах Этарна, каждый от веку, от корня своего есть злодейский укрыватель и гнусный законов нарушитель. Нам тут или друг за друга держаться, стеной стоять, или не выжить.

Так-то, Энери.

Мы и стояли — против кадакарских ледяных горцев, против болотной чуди — они вроде бы люди как люди, только холодные, словно мертвяки, и вместо ступней у них — гусиные лапы, против даже ингов белобрысых, которые вообще-то по морю плавают, как до нас добрались — одному Богу ведомо, против разбойников, самых обыкновенных, но почему-то никак не переводящихся… Стеной стояли, плечом к плечу, иначе затоптали бы нас.

А Короля-Ворона к нам сосед привез, Тамант Стесс. С турнира они ехали, из Ракиты. Как раз по нашим новым дорогам, напрямую, а не зигзюгами как прежде. Так и случилось, что сперва им на пути Снегири мои попались, до Раделя-то еще лиг тридцать на северо-восток.

Анн и Король-Ворон в дверях столкнулись. Прямо на пороге в большую залу. В зале и сошлись друг против друга. Вечером, при свете факелов.

А через три дня, когда выяснилось, что Господь милосердный сохранил изменнику жизнь, Ворон меня в Химеру увез. И мальчишку отдал. Энери Эрао, дикаря тринадцати лет, с волосами как серебро.

— Я привез тебе сына, Энери. Он сейчас у Раделя.

Принц Анарен Лавенг, лорд Перекрестка и государственный преступник, откинулся на подушку. Посмотрел на меня недоверчиво:

— Сына? — переспросил он, — Какого сына? Ты хочешь сказать, дочь? Сарсу?

— Сына, Энери. Сына. Твоего и твоей сестры.

Взгляд Энери остановился — и обратился внутрь себя.

Я не стал разглядывать его перевернутое лицо и отошел к окну. На подоконнике, за тяжелой портьерой, прятался кувшин с лохматым осенним букетом — сентябрики и золотая розга. Толкнул раму, отворил окно пошире. Неровные стеклышки переплета бросили на рукав золотистую рябь. Люди внизу уже разошлись, только где-то за кузней надсадно лаяла собака.

— Где… он? — хриплый шепот из угла.

— У Раделя, — повторил я, глядя в окно. — По дороге мальчик схватил лихорадку. Я не рискнул везти его сюда, оставил у Раделя. Лекарь говорит, ему недели три валяться, а то и больше.

— Я не знал, — пробормотал Анарен потрясенно, — Я не знал, что у Летты был сын.

— Король-Ворон держал его в одном из пограничных фортов как своего бастарда.

— Почему он отдал его мне?

Я пожал плечами. Почему? Ответов слишком много, но все они не те. Я устал от двухнедельной дороги с Севера. Злость прошла, я хотел есть и спать. Спать даже больше, чем есть.

— Почему, Дик? Что Ворон сказал, когда отпускал вас?

— Сказал, отвези парня отцу. Тебе, то есть. Раз уж ты жив остался.

— Но… почему он это сделал? Почему он отдал его мне?

— Не знаю, Анн.

— Энери.

— Энери. Не знаю. Отдал и все. Скажи ему спасибо.

— Скажу, когда встречу.

— Не думаю, что он будет мечтать об этой встрече.

Тень донжона перечеркивала двор наискосок. На треть двор был синий, на две трети — желтый. За конюшней, на старой навозной куче, перепревшей, с торчащей бахромой соломы, стоял петух. Гордо и одиноко. Он сверкал как драгоценность — золотом и сумрачным рыжим багрянцем.

От сияния заломило глаза, я повернулся спиной к окну. Анарен Лавенг смотрел на меня через комнату. Пепельные волосы разметались по подушке, глаза, обведенные синевой, казались темными. Господи, как же он отощал! Одеяло сползло, приоткрыв чистые полотняные повязки на груди и плече. Когда я уезжал, повязки все время мокли, женщины плакали и не могли унять кровь, а Энери горел от жара.

— Когда я смогу его увидеть, Дик?

— Недели через две, не раньше. Терпи. Ты столько лет вообще не знал о его существовании.

Энери отбросил одеяло и завозился, пытаясь сесть.

— А ну, лежи! — гаркнул я.

— Лежу, лежу, — он опрокинулся обратно, тяжело переводя дыхание, — Провалиться мне, никуда не гожусь. Лучше бы ты продолжал молчать.

— Молчал не я. Молчал Король-Ворон.

Проклятье! Два года ты жил под моей крышей, Анн, и я ведать не ведал, кто ты есть такой. Как бы мне было узнать в потертом, сером от пыли и пепла наемнике Энери-Звезду — любимца женщин, идола молодежи, завсегдатая турниров, блестящего поэта и рыцаря, лорда Перекрестка и наследника трона? Преступника и мятежника, пропавшего без вести в бою под Маргерией? Когда это все произошло, мне едва исполнилось десять лет.