Чтение онлайн

– Нижайше прошу прощения у вашего превосходительства, – пробормотал он на превосходном зувейзи, проводя Хадджаджа мимо караульных под своды посольства, – но вы же знаете, каковы солдаты.

– О да, – ответил Хадджадж. – Я давно научился снисходительно относиться к чужим слабостям в надежде, что другие так же снисходительно отнесутся к моим.

– Что за прелестный взгляд на мир! – воскликнул секретарь и, заглянув в двери, перешел на родной язык: – Ваше превосходительство, министр иностранных дел царства Зувейза прибыл!

– Так проводи его, проводи! – откликнулся маркиз Балястро.

Языком Зувейзы посол не владел, но, поскольку Хадджадж свободно разговаривал на альгарвейском, оба отлично понимали друг друга.

Балястро едва перевалило за сорок. Узкую бородку под нижней губой и усы он покрывал воском так густо, что те стояли, острые и негнущиеся, словно рога газели. Невзирая на это, фатовства в маркизе крылось не больше, чем в любом другом альгарвейце, и для дипломата он был весьма прямодушен.

А еще он – или его секретарь – знал, что в общении с зувейзинами не стоит сразу заводить речь о делах. Словно по волшебству, на столе перед гостем появился поднос с вином и печеньем. Балястро болтал о мелочах, ожидая, когда Хадджадж перейдет к сути: еще одна любезность.

– Ваше превосходительство, – начал, в конце концов, гость, – положение, при котором великие державы могут безнаказанно запугивать и угнетать малые одной лишь силой своего величия, без сомнения, нарушает сложившиеся добрые отношения между царствами мира.

– Когда Альгарве осаждена врагами столь горестным образом, я едва ли могу оспорить сей принцип, – ответил Балястро. – Практическое его применение, однако, будет меняться в зависимости от обстоятельств.

Альгарве едва ли можно было назвать малой державой, но говорить об этом вслух Хадджадж не стал.

– Как я говорил вам и прежде, – промолвил он вместо этого, – Свеммель, конунг ункерлантский, продолжает выдвигать к Зувейзе бессмысленные требования. Поскольку Альгарве на своем опыте познакомилось с подобным вымогательством…

Балястро поднял руку:

– Ваше превосходительство, позвольте быть откровенным – Альгарве не воюет с Ункерлантом. Король Мезенцио не желает в настоящее время вступать в конфликт с конунгом Свеммелем. По этой причине Альгарве не имеет возможности выдвигать возражения против действий конунга на отдаленных рубежах его державы. В частном порядке король Мезенцио может глубоко сожалеть по поводу указанных действий, но не станет – повторяю, не станет – мешать им. Я выразился достаточно ясно?

– Без всякого сомнения.

Хадджаджу пришлось призвать на помощь весь свой дипломатический опыт, чтобы не выдать разочарования. Балястро и прежде не обнадеживал его, но в этот раз посол высказался вполне прямолинейно: от Альгарве Зувейза помощи не получит. Скорей всего, она не получит помощи ни от кого.

Краста была в ярости. Когда маркиза пребывала в ярости, страдали окружающие. Сама она, разумеется, относилась к этому иначе. С точки зрения Красты, это она поправляла себе настроение. Да и в любом случае чувства окружающих всегда казались ей не вполне реальными – все равно что какие-то там цифирки меньше нуля. Впрочем, ее учитель математики был так изумительно мил, что Краста если не поверила в отрицательные числа, то хотя бы сделала вид, что верит.

Сейчас благородной даме не было нужды притворяться.

– Почему нас пичкают этой ерундой?! – вскричала она, размахивая газетой перед лицом Бауски. – Почему не говорят правды?!

– Не понимаю вас, сударыня, – пробормотала служанка.

Осмелиться прочесть газету прежде, чем это сделает хозяйка, она, конечно, не могла. А если бы осмелилась, не стала бы в подобной дерзости признаваться.

Краста снова взмахнула газетой, и Бауске пришлось отпрыгнуть, чтобы не получить страницами по лицу.

– Только и пишут, что мы наступаем на Альгарве и приближаемся к вражеским укреплениям. Мы приближаемся к ним уже не первую неделю! Мы наступаем с начала этой дурацкой войны! Так почему мы их еще не одолели, во имя всех сил горних?!

– Быть может, враги очень сильны, сударыня? – отозвалась Бауска.

– Ты что хочешь сказать?! – Краста яростно блеснула глазами. – Хочешь сказать, что наши отважные солдаты – хочешь сказать, что мой брат-герой – не могут пробиться через заслоны каких-то полудиких варваров? Ты это хочешь сказать?!

Бауска живо принялась оправдываться. Краста слушала ее вполуха. Слуги всегда врут.

Маркиза бросила газету на пол. С ее точки зрения, война и так излишне затянулась. Становилось скучно.

– Я отправляюсь в город, – объявила она. – Пройдусь по лавкам и кофейням. Возможно – возможно, обрати внимание, – подберу себе что-нибудь любопытное. Скажи, пусть выводят коляску.

– Слушаюсь, госпожа. – Бауска с поклоном попятилась. Выходя из комнаты, она пробурчала себе что-то под нос, но, конечно, вовсе не то, что послышалось Красте, а именно: «Хоть с шеи моей слезет…» Маркиза посчитала, что ее обманул слух: Бауска никогда не осмелилась бы произнести нечто подобное в присутствии хозяйки. Горничная прекрасно знала, что может случиться, если та проявит хоть малейшее неуважение к маркизе. Все слуги в поместье знали.

Кучер с низким поклоном подал Красте руку, помогая подняться в коляску.

– На бульвар Всадников, – приказала маркиза. На упомянутом бульваре располагались – почти впритык – самые дорогие магазины Приекуле. – Довезешь до перекрестка с Малогорной. И за час до заката жду коляску на том же месте.

– Слушаюсь, госпожа, – ответил кучер, как до него – Бауска.

Некоторые дворяне позволяли прислуге обращаться к ним фамильярно. Краста подобной ошибки не совершала никогда. Слуги не ровня ей, а грязь под ногами, и об этом следует напоминать постоянно.

Коляска мчалась по старинным улицам. Мостовые были почти пусты. У многих простолюдинов, как слышала Краста, отняли для военных нужд лошадей и мулов. Общественные караваны, скользившие вдоль становых жил, тоже не были переполнены. Ехали на них в основном женщины – слишком много мужчин ушло в армию короля Ганибу.

Столица, как и прохожие на ее улицах, казалась собственной тенью. Окна многих лавкок и харчевен были закрыты ставнями: подчас оттого, что хозяева их ушли на войну, а кое-где потому, что владельцы желали сохранить дорогие стекла в случае, если на столицу Валмиеры обрушатся альгарвейские ядра. Покуда бомбардировок не было. Краста пребывала в счастливой уверенности, что их и не будет.