Тьма сгущается
Шрифт:
— Мезенцио! Мезенцио! — От их звонких кличей у Леудаста мурашки бежали по коже.
— Хох! — заорал он, открыв огонь. — Хайль Свеммель! Хох-хох-хох!
Он выбивал альгарвейцев одного за другим, будто не в силах был промахнуться: один выстрел — один труп. Так ему никогда еще не везло.
Но перебить собственноручно всю альгарвейскую армию капрал не смог бы. Уцелевшие продолжали надвигаться на разрушенную деревню. Леудаст вяло сообразил, что так и не узнал, как она называется. Если уж ему суждено умереть здесь, солдат хотел бы знать, как зовется его могила.
Луч толщиной в ногу пробил избу насквозь. Леудаст в изумлении уставился на огромную дыру. По краям ее уже плясали язычки жадного пламени. Капрал попытался сбить их тряпкой, но куда там — сухие старые доски занялись вмиг.
От дыма запершило в горле. Солдат понял, что оставаться в доме нельзя, если только он не хочет сгореть вместе с избенкой. С неохотой он выскочил на улицу.
— Сюда! — гаркнул сержант Магнульф, махнув рукой. — Ко мне, тут славная воронка!
Второго приглашения не потребовалось. Леудаст нырнул в яму. Насколько воронка была славная, он не взялся бы судить; главное — она была глубокая.
— Держимся покуда, — прохрипел он, и Магнульф кивнул.
Но альгарвейцы тоже не собирались отступать. Их пехоты словно не убавлялось, а бегемоты продолжали осыпать деревню ядрами и огненными лучами. Одно ядро разорвалось на краю воронки. В тот момент, когда Магнульф высунул голову.
Завыв, сержант схватился за лицо. Из-под варежек струями стекала кровь. Пошатнувшись, Магнульф завалился на спину. Руки безжизненно упали, открывая чудовищно обезображенное лицо. Глаза выкипели, словно их и не было. Нос сгорел, осталась только зияющая дыра посреди кровавых ошметков. Леудаст отвернулся. С начала войны он навидался ужасов, но вот таких…
Едва ли Магнульф выживет с такими ранами. А если каким-то недобрым чудом останется в живых, вряд ли порадуется этому. Леудаст выдернул нож из-за пояса и полоснул сержанта по обожженному, окровавленному горлу. Кровь хлынула с новой силой и почти сраз же иссякла. Сержант Магнульф еще не испустил последний булькающий вздох, а Леудаст по его примеру высунулся из воронки, надеясь избежать страшной судьбы товарища. Он снова готов был сражаться, чтобы выбить альгарвейцев из безымянной деревушки по пути на Котбус.
Фернао хотелось бы никогда не родиться на свет. Но поскольку это было невозможно, он удовлетворился бы и тем, чтобы никогда не браться за ремесло волшебника. А поскольку и этой мечте уже не суждено было сбыться, Фернао мечтал о том, чтобы никогда, никогда не ступить на Землю обитателей льдов. Потому что тогда — во всех трех случаях — полковник Пейшото нипочем не включил бы его в состав экспедиционного корпуса, что на борту лагоанских транспортников скользил в этот момент по становой жиле к полюсу.
— Тысячу карбункулов на отвислое брюхо короля Пенды! — пробормотал Фернао, когда «Неумолимый» вздыбился у него под ногами, точно бешеный единорог. Если бы чародей не согласился участвовать в операции по освобождению пленного фортвежского монарха, то никогда не попал бы на полярный континент. Зимний Сетубал — безрадостное местечко, но по сравнению с тесной каютой на борту корабля, воистину неумолимо скользящего на юг, он казался несказанно привлекательным.
Становой крейсер скатился с очередного вала, и Фернао не удержался на ногах. Но, по счастью, упал на свою же койку.
— Скользящего, — промолвил он вслух, вложив в единственное слово столько омерзения, что хватило бы для нескольких проклятий.
На суше становой караван висел на определенном расстоянии над землей, а земля — она в принципе ровная. А вот поверхность моря — нет. Особенно в южных широтах. Как и остальные суда лагоанского флота, «Неумолимый» вытягивал из становой жилы необходимое количество магической силы, чтобы двигаться вдоль нее, но едва ли смог бы высосать достаточно, чтобы удержаться в равновесии в то время, когда море под ним беснуется.
Потирая голень — он здорово приложился об окованный железом край койки, — Фернао вышел из каюты. В тесном помещении он чувствовал себя точно в клетке. Если с «Неумолимым» что-нибудь случится, его пассажиры пойдут ко дну, даже не узнав, что именно. «А если ты поднимешься на палубу, — подначивал внутренний голос, — то будешь точно знать, отчего потонул. Так лучше будет?»
В каком-то смысле — лучше. Вдоль коридоров и трапов тянулись поручни — как раз на случай волнения на море, — и Фернао цеплялся за них со всей силы. Иначе разбитым коленом дело не обошлось бы.
Когда чародей вышел на палубу, в лицо ему тут же ударил мокрый снег. Занятые своими делами матросы беззаботно сновали вокруг, словно корабль стоял на якоре в сетубальском порту. Фернао позавидовал их непринужденной ловкости, не отпуская, впрочем, поручней. Буря выла голодным волком.
Подошел капитан Фрагозо, вышагивая по кренящейся палубе с той же легкостью, что и простые моряки.
— Прекрасное утро, ваше волшебство! — весело крикнул он. — Просто прекрасное!
Дождя со снегом он словно не замечал.
— — Как скажете! — отозвался Фернао, пытаясь перекричать шквалистый ветер. — Но должен заметить, капитан, от меня его очарование ускользает!
— Да ну? Правда? — Шляпа Фрагозо крепилась ремешком, туго затянутым на подбородке. И все равно ветер ее едва не унес. Нахлобучив головной убор покрепче, капитан продолжил: — Если хотите, могу поведать, чем оно прекрасно!
— Будьте так любезны! — гаркнул маг.
— Буду-буду, не волнуйтесь! — отозвался по-прежнему веселый Фрагозо. — Нынче прекрасное утро, потому что в глухой час прошлой ночи мы проплыли мимо Сибиу — ближе некуда — и альгарвейцы нас не заметили. Если уж это не прекрасно, то я и не знаю, что вам еще надо.