Тогда, когда случится
Шрифт:
И Россия познала своё Косово:
В следствии геноцида с 1991 по 1994 год территорию Чечни и Ингушетии покинули 54000 казаков и казачек (всего же, по данным ФМС, русскоязычного населения с территории Чечни Ингушетии бежало около 300000), более 12000 казаков и казачек было убито или пропали без вести (общее число жертв, по данным МВД РФ, порядка 30000). И как же тогда казаки просили у Кремля хоть какого-нибудь оружия! Хоть какого-нибудь. Ведь, до захвата в 1992-ом году дудаевцами армейских складов, ещё можно было отбиться самим, можно было не допустить "показательной казни" атамана Сунженского отдела Терского казачьего войска Александра Подколзина, мученической смерти настоятеля Православной Церкви в Урус-Мартане отца Анатолия, обезглавливания казачьих старейшин в станице Червленой. Как пример геноцида - станица Асиновская, где боевиками Дудаева было зверски убито 49 человек, все жительницы станицы (русские, украинки, армянки) в возрасте от 12 до 80 лет изнасилованы, осквернена и сожжена православная церковь, один священник убит, другой похищен. Все дома заняты чеченцами, имущество у убегавших отнято.
Это вот за эти 120 000 захваченных домов и квартир в русских городах и казачьих станицах сегодняшние "жители Чеченской республики", в случаях разрушения их в ходе боевых действий, получают с русских же по 350 000 рублей компенсации. В то время, как истинные беженцы не могут высудить у "своего" правительства и пятидесяти, чтобы приобрести хоть какую-то халупу в местах, где нет и не предвидится никакой работы.
С нашим атаманом
Не приходится тужить....
В ТОТ ЖЕ ШЕСТИДЕСЯТЫЙ ДЕНЬ.
А разгрузиться они не успели. Когда их "урал" уже вворачивал в ворота базы, в напаренном воздухе решительно потемнело, и низкое - по вершины пирамидальных тополей, небо разом навалилось на долину и город непроглядно фиолетово-чёрным шевелящимся войлоком. От этого на земле всё стало жёлто-серым, плоско-бесплотным и бесшумным. Когда вслед за природой испуганно приглох и двигатель, они, напоследок качнувшись по ходу торможения, в озадаченном молчании передавая друг другу оружие, попрыгали на мягкий асфальт двора и заоглядывались. И в этот самый момент по каскам, плечам и спинам с шелестом покатились матово-белые комочки.
Первые льдинки, мелкие и нечастые, предупреждающе небольно поклёвывая лица и руки, весело погнали всех под навес, и только Зуб задержался, захлопывая лючки бронированного кунга. Он почти успел, почти добежал, когда низкое войлочное покрытие прямо над базой оглушительно разорвалось в мелкие клочки. Частая бело-голубая сетка расхлестнула воздушную темноту, выбрызнув в пересекающиеся зубчатые трещины непереносимо слепящую сжиженным светом плазму.
И хляби разверзлись.
Круглые градины, величиной с пробки от пластиковых бутылок, вбиваясь и рикошетя, застучали, загремели, зазвенели по шиферу, железу, листьям, асфальту, скамьям и столешницам, за пару минут покрывая все горизонтальные плоскости нетающими горками пупырчатой полупрозрачной коросты. До поры таившийся в вышине ветер наконец-то сорвался, и со всей накопившейся злобой низвергнутого с километровых высот холода щедро вколачивал в прокалённую до песочной сухости землю заряды всосанной через воронку циклона космической шрапнели. Нежные широколиственные деревья, осыпаясь, дрожали и гнулись по кругу, вымаливая пощады, но их рыхлая южная древесина не выдерживала плотного давления и ломилась, ломилась под карающими ветряными метаниями и скрутками.
После третьего, точно такой же сеткой исчертившего всё небо от края до края, ослепительного и оглушительного разряда, град помешался с каплями дождя, а затем и вовсе уступил хлынувшим нераздельным струям нежданного потопа. Разряд! Разряд! Ещё и ещё. Воздух, точнее, непродыхаемая взвесь из воздуха и воды почти беспрерывно разряжалась сотнями и тысячами сплетённых змей и змеек, избавляясь от накопленного напряжения небесных претензий к тому, что творилось на этой, так скоро забывающей о заключённых заветах, так часто неверной своему обещанному земле. Треск угрожающе близких молний, гул сливающихся с крыши, брызжущих пеной водопадов, сникшие, переломанные плети ветвей и давно подзабытая прохлада настраивали на соответствующе вечное.
– Что, девчонки, любо? Вот силища-то!
– Белозубо скалясь, Колян близко заглянул в лица жмущихся друг к другу поварих.
– В такие минуты только и понимаешь свой истинный размер. В сравнении с природой.
– А-а, человек ко всему привыкает, ничем не образумишь.
В мерцающей слепоте сместились все понятия о масштабах, и двор казался сплошным бурым морем, редко блестящим в кипящей бескрайности островками забитых трав. Насколько было видно сквозь тёмно-серый ливень и встречный ему светло-серый туман, придавленные небесным гневом деревья окончательно смирились и только подрагивали от боли.
Но вот между вспышками и громом появился тонкий, однако с каждым разом всё заметнее увеличивающийся зазор, и по сплошному разливу коричневой мути часто заиграли-запрыгали недолговечные серые линзы.
– Пузыри - это к концу.
– На югах грозы всегда короткие.
Поскрипев дверьми, за угол, мимо курилки, к ОКПМ полубегом по лужам прошлёпала отдыхавшая смена, спеша вне очереди подменить попавших под нежданный разгул стихии патрульных. Ох, и досталось же ребятишкам!
Где-то над центром ещё выплясывали тончайшие волоски молний, но долго докатывающийся гром дробился в неуверенное незлое бурчание. Вот и всё. Между верхней и нижней твердями вновь воссияло супружеское примирение: в синем-синем небе осветлённые, вспененные лёгкостью облака косо сползали к вычертившимся ледникам Сунженского хребта, а замыкавшую их отход двойную радугу звонко приветствовали высокие ласточки.
– Гроза над Грозным. Звучит-то как!
– А окопам - копец. Тоже звучит. Но грустно: придётся заново прокапывать.
– Да, каналы. Так, может, пока туда карпов запустить?
– И толстолобиков.
Стекающая со всего двора вода ручьями собиралась, заполняя почти до краёв, в яму для мусора. И вздувшаяся шапка хлама предательски выдавала чьи-то, казалось, насовсем упрятанные секреты быта и гигиены.
– Вот, оказывается, где мои шлёпанцы.
– А чего это к ним какая-то резинка прилипла?
– Это от твоих трусов.
– Странное соседство.
– Я бы сказал: занятная дружба.
Грязный, но чрезвычайно довольный собой Фитиль тащил в пасти выгнанного потопом из норки и тут же придушенного толстого чёрного хомяка. Полкан и Стрелка, след в след аккуратно обегая розово парящие лужи, заинтересованно эскортировали удачливого охотника.
– Блин, настоящий интендант: кому - война, а кому - мать родна. Хомяку горе, а кобелю добыча.
– Да, ладно ты, отстань: Фитиль правильный ветеран, имеет право на контрибуцию.
К восьми вечера солнце почти окончательно испарило все следы водяного буйства. Только облепленная взбитым песком трава, расправившись, возносила, как щиты павших героев, ещё совсем зелёные сбитые листья.