Чтение онлайн

— Инна! Глупая! Ты с ума сошла! — в свою очередь терзалась в глубине засады Гаврик и с перекосившимся от испуганной гримасы лицом изо всей силы тянула назад Южаночку, в потемки, в дальний угол пещеры…

Последняя только сейчас сообразила всю нецелесообразность своего поступка и живо юркнула в свое убежище. Но, увы! Это не могло уже поправить сделанного ею промаха ни на одну каплю. Паровоз, испуганный в первую минуту, вместе со стулом отскочил от пещеры в противоположный угол кафедры. Присутствие под столом чего-то живого, движущегося, говорящего, да еще вдобавок решающего загадки, совсем ошеломило толстого географа. Его маленькие глазки раскрылись шире, щеки отдулись еще больше, рот еще определеннее принял букву «о». Он сидел с минуту неподвижно, вытаращив глаза и расставив ноги, и тяжело пыхтел, не говоря ни слова, только глаза его впились теперь в злополучный темный угол под столом кафедры и уже ни на секунду не отрывались от него.

Самое простое было бы для него заглянуть под стол и извлечь оттуда виновных, но, увы! — по причине своей толщины Афанасий Ананьевич совсем не мог низко наклоняться.

Однако это беспомощное состояние учителя не могло продолжаться долго. И вот, краснея, географ вспыльчиво произнес, ударив изо всех сил кулаком по столу:

— Что же это за безобразие, девицы! Кто находится под столом? Извольте сейчас же вылезти оттуда! Что за шалости! Стыдитесь! Барышни! Стыд и срам! — И так как в злополучном углу не ощущалось уже никакого шевеления, окончательно взбешенный, вскочил со своего места и, затопав ногами, закричал еще гневнее на весь класс:

— Сейчас же выходите! Кто там есть, сию же минуту выходите! Или я иду к начальнице… Иду же сию минуту.

Он умолк на минуту и выдержал паузу. И опять ни малейшего шевеления в темном углу.

Молчание. Афанасий Ананьевич соскочил с кафедры, произнес многозначительное: "Хорошо же!", — и вылетел за дверь при гробовом молчании класса.

— Ну, будет теперь потеха! Выпустил все пары и покатился! Сейчас придет «сама» и задаст нам звону! Ах, Южаночка! Южаночка! И зачем только ты не умеешь владеть собою! — тоскливо шептала Гаврик.

— Вылезайте, душки, скорее, сию же минуту вылезайте! — послышался голос Верховской.

— Вылезайте и сейчас же закатывайтесь в бельевую. Признайтесь мадам Павловой во всем, она добрая и даст вам, во что переодеться, да скорее, а то сейчас «сама» явится и пойдет такая сумятица, что небу жарко станет. Только не бойтесь ничего, мы не выдадим вас!

Все это Даня проговорила, едва переводя дыхание, взволнованная как никогда.

— Вылезай же, Инна, скорее! — зазвучал рядом с нею трепетный голосок Гаврик, и обе они очутились посреди класса.

— В бельевую! В бельевую скорее! А то Милька сейчас накроет! Она уж от «самой» возвращается теперь! И «сама», и Паровоз, и весь синедрион сию минуту перед нами предстанут. Не медлите же, а мы не выдадим вас! — звенели трепетные голоса "седьмушек".

— Айда в бельевую! — выкрикнула Гаврик, и, схватившись за руки, обе девочки вылетели из класса и стрелой помчались по коридору.

— Слава Богу! Вовремя успели! И Гаврик, и Южаночка стали неузнаваемы, вернувшись в класс. Мадам Павлова, начальница бельевого отделения N-ского института, была добрейшим в мире существом и любила воспитанниц, особенно маленьких. Всем, чем могла только, что было в ее силах, эта добрая женщина баловала их.

И часто-часто приходилось великодушной старушке кривить душою перед начальством с целью «покрыть» и выручить из беды ту или другую провинившуюся девочку. Нечего и говорить, что сейчас, по первой же просьбе, Добрыничка, как прозвал весь институт кастеляншу, словно по щучьему веленью преобразила обеих девочек. Переодевание заняло не более десяти минут, после чего, забавно путаясь в длинных, но уже сухих платьях, и в чистеньких передниках, Гаврик и Палтова чинным шагом входили в класс.

Это было как раз вовремя. Очень скоро на пороге появились сама княгиня Розова и госпожа Бранд с недельным субботним рапортом под мышкой. За ними шел, тяжело пыхтевший на всю комнату, Паровоз.

Княгиня, лишь только вошла в класс, как тотчас же опустилась в "свое собственное" кресло, находившееся обычно в углу у столика классной, а теперь выдвинутое вперед на середину класса чьей-то предупредительной рукой.

— Хороши! Очень хороши, нечего сказать, радуете свою начальницу, — едва ответив на почтительное приветствие девочек, грозно сдвигая брови, проговорила она. — Залезать под кафедру, да еще за уроком, заставлять всеми уважаемого почтенного преподавателя нарушать занятие и идти жаловаться ко мне, — это непростительный поступок, требующий самого строгого наказания. Пусть виновная сознается в ее возмутительной шалости и понесет назначенную кару. А вы, прочие, останетесь завтра без приема за то, что допустили такую недостойную проделку в своем классе!

Лицо княгини разгорелось еще больше. Ее глаза метали молнии, голос дрожал от гнева.

Толстый Зубров и негодующая Бранд стояли двумя стражами по обе стороны ее кресла.

— Ну-с, дети, я жду признания? И еще раз спрашиваю, кто из вас осмелился позволить себе недостойную проделку? — после минутной паузы зазвучал голос начальницы.

Полная тишина воцарилась в классе. Гневным взором княгиня обвела класс. Все лица точно окаменели, ноги словно приросли к полу. Брови начальницы нахмурились еще строже, голос прозвучал еще более гневно, когда она проговорила снова:

— Итак, я в последний раз спрашиваю вас: кто виноват?

— Все! — неожиданным хором вырвалось из четырех десятков детских губок. — Мы все одинаково виноваты, княгиня!

Лицо начальницы стало еще суровее. Еще строже свелись седоватые брови над разгневанными глазами.

— Все уместились в таком крошечном пространстве! Весь класс? — произнесла она, не то сердясь, не то недоумевая.

— Все! — снова прозвучало однозвучным хором.

— Какая дерзость — осмеливаться лгать мне прямо в глаза, — загремел ее негодующий строгий голос. — Я понимаю, вы не хотите выдавать провинившуюся подругу. Но в таком случае будет наказан за одну весь класс! Слушайте же последнее слово: или сама виновная назовет себя сейчас же, или вы все останетесь без отпуска на Рождество!