Том 1
Шрифт:
Она повернула ожерелье перед собой и нетерпеливо крикнула:
— Чего же вы ждете? Дайте же мне зеркало!
Эфиопка побежала за занавеску и принесла оттуда серебряное шлифованное зеркало с длинной ручкой и глиняную расписную чашу с водой. Рокшанек окунула зеркало [186] в воду и передала эфиопке, чтобы та держала его перед ней, сама же стала примерять золотое ожерелье.
— Очень хорошо! — восклицали все женщины. — Ты красавица! Ты можешь быть царицей у скифов!
186
В то время стеклянные зеркала не были известны, употреблялись шлифованные металлические зеркала, которые приходилось окунать в воду, прежде чем в них глядеться.
— Конечно, могу, — ответила небрежно Рокшанек. — Все меня любят. Но если скифский царь умирает, то его жену сжигают вместе с покойником, поэтому мне не очень хочется быть скифской царицей… — И воркующим голосом она обратилась к Будакену: — Я буду ждать полгода; если твой сын за это время вернется, то пусть приедет сюда, ко мне. Я посмотрю на него и тогда скажу, кто лучше: ты или он.
Она подняла тонкие руки и, звеня браслетами, осторожно раскачивающейся походкой вышла и скрылась за занавеской. За ней проскользнула эфиопка с ящерицей. Все молча глядели ей вслед, а из сада доносился вопль песен женихов.
Фейзавл осторожно поднялся. Будакен посмотрел на него, грузно встал, широко расставил ноги.
Все женщины вскочили и хором прокричали:
— Да хранит вас всевидящий!
— Процветайте! — ответили уходившие.
Они прошли сквозь пропитанные запахом гвоздики и мускуса маленькие комнаты и вышли во двор. Яркий свет солнца ослепил их. Скифы, сидевшие в тени за воротами, вскочили и подвели Будакену коня. Они тронулись и вереницей въехали в узкий глухой переулок.
Хош стал расспрашивать Спитамена:
— Правда ли, что княжна Рокшанек самая красивая и умная девушка в Сугуде?
Спитамен подумал и ответил:
— В сказках всегда рассказывается, что жена или дочь царя прекраснее и умнее всех. О том, что Рокшанек прекрасна, поют все юноши, которые хотят сразу попасть в райский сад, сделавшись зятем князя Оксиарта. Но едва ли Рокшанек сумеет растереть три зерна пшеницы в муку и едва ли знает, как надо доить козу!
Хош вздохнул:
— Это надо знать нашим женщинам, женам бедняков, а ведь она княжна! Разве княжны должны работать?
Спитамен посмотрел на Хоша и процедил:
— Ты блюдолиз, все шепчешь на ухо своему князю. Вот и шепни ему, чтобы он отрезал твой потрепанный язык…
Когда скифы вереницей подъезжали к торговому двору, Спитамен остановил Будакена, указав на двух вооруженных согдов, удерживавших рвавшегося и громко стонавшего человека. Лицо его было залито кровью. Сквозь нос была продета кость и к ней привязан конец веревки. Руки были скручены за спиной. При каждом движении веревки он вскрикивал.
— Наверное, большой преступник? — спросил Будакен.
— Левша-Шеппе! Из-за тебя погибаю, спаси меня! — кричал человек.
— Кукей-чулочник! Что с тобой сделали? — воскликнул Спитамен.
Он бросился вперед, стал наотмашь бить плетью, и оба согда, державшие Кукея, отбежали. Спитамен спрыгнул с коня, ножом перерезал веревки.
— Не выдергивай кости из носа, — стонал Кукей. — Кровь опять польется! — Кукей вцепился в повод коня Спитамена. — Теперь я не уйду от тебя, я буду с вами, иначе меня казнят!
— Кукей, хотя ты теперь и без носа, но можно жить и без этого — подумаешь, какое горе! — успокаивали скифы Кукея. — Ты будешь с нами, и никто тебя не тронет! — И они под руки увели плачущего Кукея внутрь двора.
«Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МИЛАЯ!..»
Когда гости из сакских степей ушли, Рокшанек вернулась обратно в большую комнату. Прижав ладони к вискам, она вздрагивала и покачивалась, готовая упасть.
Все женщины, сидя тесным кольцом, щебетали, обмениваясь своими наблюдениями:
— Этот толстый скиф совсем не умеет себя держать как князь — размахивает руками и скребет за ухом.
— Но у него лошадей больше, чем жителей в нашем городе!
— Как замечательно ходила наша Рокшанек — совсем как царица! Она рождена стать царицей!..
— Если бы Рокшанек вышла за этого князя замуж, она бы стала царицей всех скифов и носила бы красную царскую одежду с золотой бахромой.
Рокшанек простонала:
— Перестаньте кудахтать! Разве вы не видите, что я умираю!
Княгиня-мать и другие женщины вскочили, испуганные, и подхватили княжну.
— Что с тобой, милая? — шептала мать. — Этот молодой скиф смотрел очень злобно; не испортил ли тебя его дурной глаз? Может быть, то ожерелье, которое подарил тебе «полтора человека», было заговоренное и принесло тебе болезнь? Ведь скифы не любят нас, согдов.
Но Рокшанек нетерпеливо отмахивалась тонкой рукой, и браслеты раздраженно звенели.
— Нет, нет! Совсем не то!
— Так что же? Скажи, моя душа!
— Ничего вы не видите и не понимаете: от этих диких людей пахло так ужасно, как от табуна диких лошадей!
Все женщины переглянулись и всплеснули руками:
— Вот это настоящая княжна! Как она страдает от того, чего мы даже и не заметили! Но они уже ушли, почему же ты страдаешь?
— Разве вы не чувствуете, что после них в доме осталось невыносимо кислое облако? Дайте мускуса и розовой воды! Сделайте же что-нибудь, а то я задохнусь!
Все забегали. Принесли жаровню с горячими углями. Закурились голубые дымки от тлеющих ароматных корешков. Мать с молитвой бросала на угли сушеные стебли васильков и порошок шафрана. Служанки обрызгивали комнату розовой водой. Все бережно перевели Рокшанек в ее комнату и уложили на мягких подушках. Она стонала, закатывая глаза. Маленькая эфиопка обмахивала ее опахалом. Даже любимая ящерица раздражала Рокшанек, и ящерицу унесли.