Чтение онлайн

Образность поэмы навеяна, в частности, мотивами стихотворений И. Ионова, вошедших в его сб. «Алое поле», Пг., 1917 (первое издание), с которым Есенин был, несомненно, знаком. Ср., например, перекличку строк «Если ты хочешь // В лес, // Не дорожи головой» и «Хочется вырвать // Окно // И убежать в луг», которые являются сквозным лейтмотивом поэмы, со стихотворением, написанным И. Ионовым в Шлиссельбурге:

(Ионов И. Алое поле. Пг., 1917, с. 17)

Строки «Я знаю, наверно, // И ты // Видал на снегу // Цветы» и «Капал горячий // Мак» (с. 146 наст. т.) восходят к стихотворению И. Ионова «Цветы казненных», ср. «Цвели, как знак кровавых дней», см. также «Первые цветы» и «Снежинки» (V) — «цветов ароматы» и др. Цветы были яркой приметой жизни политкаторжан «нового Шлиссельбурга». Небольшой дворик, где совершались совместные прогулки, был украшен цветами, посаженными заключенными. Некоторые из них «занимались сушкой цветов, которыми обклеивали специально нарезанные картонки вроде почтовых открыток и в письмах отправляли своим родным» (сб. «На каторжном острове», с. 162, 183). Выражение «цветы Шлиссельбурга» стало нарицательным. В 1963 г. единственная из здравствовавших тогда участниц «Группы помощи политкаторжанам Шлиссельбурга» А. Я. Бруштейн опубликовала документальную повесть о шлиссельбуржцах под названием «Цветы Шлиссельбурга».

Клен, который дважды упоминается в поэме как знак родного дома и России, является не только сквозным образом поэзии Есенина, но встречается и у Ионова в заключительных строках стихотворения «Узник», также написанного в Шлиссельбурге:

(Ионов И. Алое поле, с. 16)

С. 141. Баргузин — северо-восточный ветер на Байкале (Даль, 1, 48). Ср. «Эй, баргузин, пошевеливай вал…» из песни «Славное море, священный Байкал…» (сб. «Русские народные песни» / Сост. А. Г. Новиков. Сб. 1–3. М.—Л., 1936–1937, Сб. 1, с. 176).

С. 143. Шлиссельбург. — В пер. «ключ-город» — наименование г. Петрокрепость в 1702–1944 гг. на Ореховом острове, в истоке Невы из Ладожского озера. В поэме Есенина упоминается трижды как исторический знак, уходящий в далекое прошлое России (основан новгородцами в 1323 г.). После постройки Кронштадта (1703) утратил военное значение и превратился в тюрьму, где содержались особо опасные политические заключенные, начиная с сына Петра I царевича Алексея: в XIII–XIX вв. — опальные царедворцы, раскольники, беглые крестьяне, А. Н. Радищев, писатели-просветители Н. И. Новиков, В. Н. Каразин и др., а также несколько поколений революционеров, в том числе декабристы А. П. Барятинский, В. К. Кюхельбекер, И. И. Пущин и др., народовольцы Г. А. Лопатин, Н. А. Морозов, В. Н. Фигнер, члены «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», Н. Э. Бауман, М. С. Ольшанский, А. С. Шаповалов, брат В. И. Ленина — А. И. Ульянов, М. Горький и др. (см. «Галерея шлиссельбургских узников». Ч.1. СПб., 1907; Гернет М. Н. История царской тюрьмы. В 5 т. Изд. 3-е. т. 4, Петропавловская крепость. 1900–1917, М., 1962). Значение Шлиссельбурга как места лишения свободы со времени первой русской революции 1905 г. изменилось. Он перестал быть тюрьмой для отбывания наказания и стал преимущественно местом предварительного заключения, после которого осужденные ссылались на поселение или отбывали каторжные работы в Сибири (это получило отражение в тексте Есенина, ср. «До енисейских мест // Шесть тысяч один // Сугроб»). В 1907–1917 гг. через Шлиссельбург прошли свыше 530 политкаторжан.

Воспоминания политкаторжан говорят о том, что Есенин лаконично, но очень точно отразил условия их заключения (см. указ. сб. «На каторжном острове»). В годы, предшествовавшие написанию «Поэмы о 36», вышли в свет воспоминания известных шлиссельбуржцев: Морозов Н. А. Повести моей жизни. М., 1916–1918, т. 1–4; Фигнер В. Н. Запечатленный Труд. М., 1922; Панкратов В. С. Жизнь в Шлиссельбургской крепости. Пг., 1922. Шлиссельбургская крепость стала историко-революционным музеем (1922). Шлиссельбургский музей решено было организовать также в Москве (см. газ. «Известия ВЦИК», М., 1919, 23 апр., № 85). Всесоюзное общество политкаторжан и ссыльно-поселенцев в 20-е гг. издавало свой журнал «Каторга и ссылка», откуда Есенин также мог почерпнуть интересующие его сведения.

И. Ионов являлся одной из ярких фигур среди оставшихся в живых узников Шлиссельбурга «нового времени». Будучи председателем Ленинградского общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев, он осуществлял живую связь и преемственность разных поколений революционеров-шлиссельбуржцев и принимал активное участие во всех мероприятиях общества в течение 1923–1924 гг. (см. раздел «Хроника» в журн. «Каторга и ссылка»). Например, на вечере шлиссельбуржцев, состоявшемся 22 декабря 1924 г. в Большом Академическом театре с участием В. Н. Фигнер, М. Ю. Ашенбреннера, М. П. Шебалина, М. Ф. Фроленко и М. В. Новорусского, И. Ионов выступал с приветствием старым ветеранам революции от нового поколения шлиссельбуржцев, отбывавших каторгу после революции 1905 г. (журн. «Каторга и ссылка», 1924, № 6 (13), с. 271).

С. 143–144. Там, упираясь // В дверь, // Ходишь, как в клетке // Зверь. ~ Но долог тюремный // Час. // И зорок солдатский // Глаз. — Отражение реалий одиночного заключения в Шлиссельбургской крепости. Ср. «Через окно можно видеть кусок неба и шагающего на высокой стене часового с ружьем. ‹…› Четыре шага вперед, четыре — назад. Не подсчитал, сколько шагов проделывал за день по камере. Но, несомненно, несколько километров ежедневно, пока голова не закружится» (Гамбург И. К. За крепостными стенами. — Сб. «На каторжном острове», с. 154).

С. 144. Их было тридцать // Шесть. // В камере негде // Сесть. — В общих камерах Шлиссельбурга сидело по 20–25 человек (см. воспоминания Д. А. Трилиссера «Новый Шлиссельбург» в сб. «На каторжном острове», с. 41). Это соответствовало содержанию первого варианта поэмы («Их было двадцать // Шесть…»).

С. 148. Браслет. — Жаргонное название ручных кандалов.

С. 148–149. Может случиться // С тобой ~ Перстень носить // Золотой. — Перефразированы строки из песни сибирских каторжан «Паша, ангел непорочный…». Сестра поэта А. А. Есенина рассказывала: «Больше всего я любила слушать, когда он пел песню „Паша, ангел непорочный, не ропщи на жребий свой…“ Слова этой песни, мотив, отцовское исполнение — все мне нравилось. Эту песню пела у нас и мать, пели ее и мы с сестрой, но отец эту песню пел лучше всех. Слова из этой песни Сергей использовал в „Поэме о 36“. В песне поется:

(Восп., 1, 90)

В варианте этой песни, сохравшейся в памяти старожилов села Константиново (записан в конце 60-х годов), есть такие слова:

(текст песни полностью со слов жителей села Константиново — Е. А. Воробьевой, П. П. Дрожкиной, П. С. Вавиловой, см: Панфилов, 1, 237, а также текст песни, бытовавшей в Московской губернии: Чернышев В. И. Сведения о некоторых говорах Тверского и Московского уездов. — Сб. Отд. Рус. языка и словесности имп. Акад. Наук. Т. 75, № 2, СПб., 1904, с. 120, 178–179. Здесь же имеется комментарий: «…песня сочинена одним московским квартальным, убившем свою жену из ревности» (с. 178).

С. С. Виноградская вспоминала, что Есенин очень дорожил старинным песенным источником: «…при чтении им этой, еще недоделанной, поэмы, его слушатель открыл „источник“ ее; ‹…› обнаружил знакомство с песней, старой, забытой песней сибирских каторжников, откуда Есениным были взяты приведенные выше слова. Это привело его в неописуемый восторг, он был буквально обуян радостью и все твердил: „Да ведь дед, старый мой дед один только и понял это, он знает, помнит еще эту песню. А так никто ее не знает. А вы ее знаете? Вот хорошо-то, ведь песню-то знает!“