Чтение онлайн

Ответ — лазарет.

Волочат это тело свалить и копаться в кишке перепоротой, черными стеклами глаз застеклянить и медное горно привинчивать, думая, что отвертелись, что грязною тряпкой заклепанный рот: не взорвет.

И гулять выпускают — в Москве: на Кузнецкий.

Стоит на Кузнецком телесный разъезд, провожая прохожих разъятием ока:

— Вам кажется, что невозможно все это?

— А мне оно стало возможным.

— Я стало путем, выводящим за грани разбитых миров.

— Ты за мною пойдешь…

— Да и ты…

Но — шарахаются, отрекаются, — этот, тот, не понимая: стоит — страшный суд!

Подъезжает карета; подхватывают; и — привозят; ведут коридорами: камеры, камеры, камеры; в каждом — по телу.

Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть!

Номера, номера, номера: номер семь; и в нем — тело.

Так бременно время!..

Шел шаг…

— А теперь, — его в ванну!

В дверь — вывели.

Мылили.

Ел едкий щелок — глаз; били: в живот:

— Вот!

И — в спину, и — в грудь!

— Будет.

И — заскреблись —

— раз и два —

— голова —

три…

— Смотри-ка, протри!.

— Смело: дело!

Что временно — бременно; помер — под номером; ванна, как манна.

— И Анна…

— Что?

— Павловна…

— Зря!

— Анна Павловна — тело, как я…

Тут окачено, схвачено, слажено:

— Под простыню его, Павел!

Массажами глажено; выведено, как из ада.

Прославил отчизну!

— А клизму!

— Не надо!

Сорочка, заплата, халат: шах и мат!

Вата — в глаз:

— Раз!

И —

— точка.

Забило: —

— два, три!

— При!

И — вывели.

Выл, как шакал; шаркал шаг; страшновато: опять растопырил крыло нетопырь, —

— враг!

И темь, и заплата.

Четыре, пять, шесть:

— Есть: семь!

Восемь!

Все — месяцы; месяц — за месяцем: девять, двенадцать; во мгле ведь он свесился — в месяц тринадцатый, в цепь бесконечности!

Цапало время.

Но — временно время.

«Бим-бом» — било.

— Было: дом Бом.

— Болты желты: — болтали — расперты.

— «Публичный» — Пупричных, в пупырышках, пестрый халат подавал; Пятифыфрев, свой глаз в тучи пуча, — про «дом»:

— Не про нас: да-с!

— Ермолка-с, пожалуйте-с!

— Алая, злая!

За окнами — елка, закат полосатый; и — пес.

В кресло врос:

— Как-нибудь!

— Ничего-с!

Жуть, муть, тень: крыши, медные лбы, бледной сплетней все тише — звенели о том, что мозги мыши съели! И — день.

Серафима Сергевна Селеги-Седлинзина милой малюткой, снежинкой, — мелькает: в сплошной планиметрии белых своих коридоров; иль на голубых каймах камер стоит, в центре куба; под поднятою потолочною плоскостью, где белый блеск электрической лампочки, выскочив, бесится.

Щелк: его нет!

Точно кто-то, невидимый, зубы покажет и светом куснет; щелк: пустая стекляшечка; в ней — волосинка иль — нерв: он сгорит; и павлиньи сияния смыслов, — стекло, пустота, философия!

Смысл — болезнь нерва; здоровая жизнь, — «гулэ ву».

— Николай Николаевич, — правильно: ну и сидели бы в «Баре-Пэаре»… Обходы больных, диагнозы, — понятно: преддверие «бара». А вы записались в кадетскую партию; вы козыряете лозунгом: где же тут логика?

Бедно одетою, бледненькой девочкой, за ординатором, Тер-Препопанцем, бывало, бежит: в номер два, в номер три, в номер пять, в номер шесть; и халат цвета перца, халат цвета псиного (серь), — с головою, с пустою стекляшкою, с перегорелою в ней волосиночкой, сивый и серый, поваленный в бреды — встав, липнет:

— Сестрица!

— Сестра!

Аведик Дереникович Тер-Препопанц улыбается ей:

— Популярности хоть отбавляй!

И склонив вавилонский свой профиль, Тиглата-Палассера, Салманасара, отчетливо он стетоскопом постукивает:

— Спали?

— Ели?

— Стул — как?

А под фартучком, точно под снежным покровом, — голубка, малютка (всего двадцать лет ведь) выслушивает; и пучочек волосиков с отблеском золота, — рус; и, как белая тень, на стене; в перемельках, как бабочка; порх, носик тыкнется здесь; носик — там; такой маленький, беленький; рот стиснут крепко, чтобы разомкнуться для шепота:

— Сделано!

И не сказал бы, что в смехе овальные губы ее выкругляются сладкими долями яблока: весело, молодо, бодро; прочь фартук: ребячит, — с припрыгами; голос — арфичный, грудной; многострунная арфа, — не грудь!

И никто б не сказал, что глазенки бесцветные, с порхами и с переморгами, станут глазищами выпуклыми, чтобы отблесками золотистой слезы бриллиантить: как ланьи; умеют голубить и голубенеть, не сказали б, что гулькает ротик.

И кажется маленькой, гибкой, овальной какою-то ланью, когда снимет фартучек; коли в голубеньком платье и коли защурит глаза, — точно кот, голубой, поет песни; протянутой бархатной лапочкой гладит морщавую голову.

Коли «дурак» ее молод, — сестра молодая; а коли «дурак» ее стар, как с Морозкой снегурочка; коли ей голову в грудь с причитаньем уронит — Корделия с Лиром.