Чтение онлайн

— Время у вас отняла?

— Квас не дорог: изюминка!

— Бросьте, — она перебила.

И — в смехе зазубила; и — отвернулась; и — в муфточку; а цвет лица, — как миндаль розоватый.

— Здоровье профессора?

У Леоноры — зачем опасок, а в зубах — дроботок?

— Благодарствуйте…

— Ну, а Глафира?

И стало смешно, что они друг за другом подглядывают. В черно-серое кресло светлейше вдаваясь, вдруг он сиверко мелким раздробчивым смехом рассыпался.

— Вкрадчивый, — ёкнуло, — точно подушку подкладывает; а склонись на нее, — оглоушит.

Леоночка задребезжала с подушки.

— Не нравится ей? — коготочком царапнулся лоб Серафимы; и взявши книжонку, глазами испуганно к Элеонорочке:

— Ибсен? [96]

С Терентием Титовичем — что такое?

Как солнечный зайчик, он выскочил в голубоватое поле стены; головою — под зеркало, в зеркало бросив глаза жестяные; и тер жестковато сухие ладошки: —

— опять некрофагия: Ибсен, грызение прошлого!..

— Что это?

— Сольнес…

Он — знает: «кто» Сольнес: «Петровка»!

Леоночка видела: —

— точно рапирой стальною он ткнулся глазами из зеркала; тотчас: мигнула из зеркала ей тюбетейка зеленая — золотцем: перевернулся: — невинно и дружески…

— Ну, — я пошла?

Серафима пошла с невесомой какою-то поступью, легкой и быстрой, мехастою муфточкой носик укрывши, — к Леоночке, видясь не личиком, а меховою ушастою шапкой.

— Я вас провожу, — к ней Леоночка.

Тителев вслед бросил взгляд.

Обернулась; и —

— «ах», —

— точно сжиг на щеке!

В двери скрылась.

За нею Леоночка, явно двояся глазами меж ним и носочками, с вниз наклоненной головкой прошла.

Обе остолбенели в передней: подвязанный фартуком бабушки Агнии, напоминающим белый капотик, прилежно себе улыбаясь в усы, Никанор грациозно водил половою, огромною щеткой, склонив набок голову, напоминая седую, морщавую и бородатую… Гретхен.

— Вы что тут? — Леоночка.

Он же очковыми стеклами точно трубил Серафиме о том, что его положение здесь трудноватое.

— Собственно, я — ничего: не мое это дело: так чч-то!

Фартук, сброшенный в нос.

— Расправляйтесь-ка!

Вылетел!

Тут Серафима задох подавила.

Мышонком —

— испуганно —

— в двери!

И — «ффр»: шелестнула юбчонка…

Ее захватя, — муфту вверх, пред собою, как щит, — в куралесицу быстро неслась; и развив золотой волосят в фонаре просиял; а мехастая муфта покрылась звездинками.

— Вот он какой?

Громкорогий позвал за забором.

Казалась всердцах.

Представлялся «Терентием Тителевым», домовитым хозяином; тонкая штука; и — трудная; и — с перемудрами!

Точно в сердцах, когда сердцем кого понимала!

И бурной походкой прошла: от восторга, что все, что ни есть, раскидает навстречу.

Зачем не писала давно Николаше?

— И все в ней кипело: сплошным состраданием; как ей писать; когда нечего думать о будущем.

И — рот суров; и, как рожки, морщинки; на лбу яркий блеск волосят пырснул бурей: —

— как лебеди, переливаясь в темноты, алмазно взвились из темнот завывающих: точно несется навстречу до ужаса узнанный; и —

— решено, суждено!

— Что?

Представилось: дома письмо Николаши — из Торчина, с фронта; она разрывает его; он ей пишет, что он возвращается; и предлагает ей —

— руку и сердце?

— А!

Жизнь будет трудная; жить с мужиками седыми, — втроем; без мамуси она не жила; не сумеет она!.. —

— Вытаращивая свое черное око, прошел черноусый в шинели, при шпаге; и — дама; — белеет боа, как змеей; веет белыми перьями…

— Нет!

С Леонорою трудности — будут: она — человек раздражительный; то, что сказал на ушко Никанор, ей ломает ось жизни; трагедия — будет.

За сердце схватилась.

И — беглые взгляды; и — руки; она походила на отрока быстрого, когда бежком побежала в танцующий блеск и хрустела серебряным бархатцем; —

— фрр! —

— в кружевные винты ей блиставшие в непереносное счастье и — в космосы света, —

— подняв свою муфту, как щит на руке, защищался им от предчувствия.

Свертом, направо: к мамусе!

Быстрехонько, не раздеваясь, в шубчонке, в шляпенке, — под цветик, под скворушку, — в пестрый диванчик: головкой.

— Мамуся!

— Что, ласанька?

И небольшого росточку серебряная Домна Львовна зашлепала к ней.

— Нет, мамуся, — скажите: как быть?

Села, ручки зажав меж коленок, дыханье тая и прислушиваясь, как старушка, молчала дыханьем: подтянутым ртом и очками.

Головкой ей в грудь: в платье каре-кофейное, с лапками белыми; и подбородком легла на головку малютки старушка, руками ее охватив; и прижала к пылавшему сердцу.

И ей Серафима отрывисто: с пылом: