Чтение онлайн

Когда мы погасили огонь и легли, я так и сказал:

— Вот же человек, никогда прямо не пойдет, если есть кружной путь…

Кроме Мэг слышать меня было некому.

— Так или иначе, но он идет, — сказала она мне. — По-моему, расположение королевы подходит ему больше, чем золотые браслеты.

Ну, раз моя Мэг говорит, так оно и есть.

— Но он все-таки к нам вернулся, — добавила она.

— За очередным твоим нагоняем?

— Может, и так.

— Ну и ладно. Чашка, право слово, хороша, — согласился я.

Дни шли, а Томас и не заикался об уходе. Он много помогал нам и по дому, и на выпасе, прямо как родной сын, и мы радовались и его помощи, и его обществу по вечерам у огня.

Когда в округе прослышали, что у нас остановился известный арфист, к нам начали захаживать. Томас никогда не отказывался спеть им песенку или сыграть. Многочисленные приглашения за холмы на свадьбы или крестины он принимал охотно, ему не жаль было музыки, и с девушками потанцевать любил, но никогда не уходил дальше, чем на день пути, и к ночи всегда возвращался домой.

Может, он устал скитаться. Или ему хотелось попробовать новые песни для короля сначала на нас, на простом народе. Да и Элсбет, я думаю, оказалась в этой истории не последней. Ясно ведь, что она его зацепила, оба так и полыхали то жаром, то холодом.

Она часто приходила помочь Мэг по хозяйству. Говорила, что брат разрешил. Но день, проведенный за стиркой, пряжей или стряпней, всегда сулил разговор с арфистом. Иногда она позволяла проводить себя в Хантсли, иногда — нет.

— Но уже поздно, — говорил он тогда, — радость моя, тебе лучше бы здесь заночевать.

— И лежать у огня с горластым арфистом? — отвечала она. — Ты думаешь, у меня нет своей постели?

— Есть, конечно, но не такая теплая.

— Откуда же ты это знаешь, коли ни разу в ней не был?

Дай им волю, они бы всю ночь друг дружку подковыривали.

Март перешел в апрель, и настало время для Мелрозской ярмарки. Томас решил туда не ходить, дескать, благородных там нет, а монахи из аббатства для него не компания, но, по-моему, он передумал из-за девчонки.

Она принесла Мэг масло в обмен на яйца (у них в Хантсли куры стали плохо нестись) и говорит:

— Я сыр на ярмарку понесу. Продам для Яана, все дому прибыток.

— Только не клади в него камней, он и так тяжелый, — лениво замечает Томас от двери, где вырезал ложку. — Монахи заметят — проклянут.

— Джек Рябина подвезет мои корзинки, — продолжает она. — Говорит, купит мне потом гостинец. Может, ленту зеленую к моим волосам или еще что.

Томас, я вижу, так нажимает на черенок, что вот-вот ложку испортит.

— Зеленую? — говорит. — Осторожней, Элсбет, это же эльфийский цвет.

— Надо говорить «Добрый народ», — машинально поправляет она. — Там не любят, когда их так называют.

— Ну с человеком по имени Рябина тебе все нипочем, — рассуждает он. — Или рябина — это средство от ведьм? Тогда, значит, он будет в безопасности.

— Я еще не решила, ехать ли с ним, — нашлась Элсбет.

Мэг потом разыскала ее, плачущую, в овечьем хлеву.

Так оно и шло всю весну напролет, так вот чудно они обхаживали друг друга. Томас дождался вместе с нами прихода заморозков, потом у овец окот был нелегкий, а там, глядишь, и потеплело.

Элсбет позволила ему пройтись с ней раза два в воскресенье там, где люди могли их видеть.

— Чего девчонка мучается? — спрашивал я у моей Мэг. — Хочет она за него или нет?

Мэг так расхохоталась, что пришлось слезы фартуком вытирать.

— И хочет и не хочет, — сказала она наконец. — Если ты, Гэвин-Незнайка, сам не можешь разгадать эту загадку, то мне недосуг глупость твою просвещать.

— Не мастак я загадки разгадывать.

— Тогда хорошо, что у нас нет дочери, — хихикает моя женушка, — а то бы ты подарил ее первому встречному лудильщику, на которого бы она взглянула. Конечно, она его хочет. Только зачем? Вот с этим у девушек трудности. Она скорее обменяется с ним клятвами, чем поцелуями.

Я тогда стал считать, что большинство их перебранок — вроде любовной игры, хотя ничего похожего в жизни не видел. Может, этой девчонке слова нравились больше, чем поцелуи, хотя он-то любил и то, и другое. Конечно, бывали и тихие вечера, когда он играл для нас троих и пел, иногда она даже подпевала ему, потому что голос у нее был приятный и слух хороший — так сам Томас говорил. А иногда, когда ему удавалось музыкой смягчить ее сердце, он вставлял пару комплиментов, и она их благосклонно принимала.

Элсбет любила его истории о королях и королевах, о героях из нашего мира и Страны Фей. Но для него это были только сказки, понимаете, а ее уносило прямо в тень Эйлдонских Холмов, к той расщелине, которую прорубил меч великана. К примеру, она всегда оставляла на ночь плошку с молоком для Билли Блина, чтобы удача дом не покидала, а Томасу это бы и в голову не пришло. Элсбет ужасно злилась, что он ничего этого не понимает.

— Ты своим молоком фей вроде как подкупить пытаешься, — говорил он, — чтобы пришли да сделали за тебя твою работу!

Она как топнет ногой.

— Не смей называть их так, чурбан невоспитанный! Нельзя их так звать!

— Ну хорошо, пусть будет Дивный народ, — фыркал Томас. — Мирный народец, Благословенные, Добрые Соседушки… В балладах же есть и феи, и эльфы, и никого это не волнует. Кстати, — задумался он однажды, — что-то я не соображу, какая рифма будет к «соседушки»? Непоседушки?

— Не перетруждай мозги, — ввернула Элсбет. — Музыка — другое дело. Но каков нахал! Сначала петь о них, а потом потешаться!