Чтение онлайн

Короче говоря, после недолгих препирательств наша троица отправилась к зданию, хотя никаких признаков жизни там не наблюдалось. Но как не проверить? А вдруг там действительно тайное подвальное местечко, где маньяк пытает свои простодушные молодые жертвы, как это часто происходит в импортных дрянненьких фильмах?

Наша российская ночь была осветлена нашими же простенькими, как свечи, звездами, и глаза быстро привыкли к комфортным потемкам. Под ногами хрустело так, что я не могла не обратить внимания на валяющие предметы. Оказалось — кирпичи. Белые. Силикатные, уточнил Максим, специалист по всем житейским дисциплинам.

Ломая каблуки, мы медленно продвигались к темнеющему зданию, похожему, как сказал Павлов, именно на заводик по производству силикатного кирпича. Все происходящее казалось глупой усмешкой моей юной судьбы. И это вместо того, чтобы красиво дефилировать по освещенному подиуму в обуви от Гучи и в одежде от Версаче, я некрасиво тащусь по кирпичным завалам и шанс свернуть шею увеличивается с каждым шагом.

— Тсс, — говорит Максим, когда я сползаю с кирпичной горки, как с ледяной.

Мы прислушиваемся: тишина — гнетущая, но нарушаемая приближающимся воем с небес. Евгения предлагает пальнуть из ТТ — для острастки бродячих собак, котов и самолетов. Максим неоригинально заявляет, что самое опасное животное — это человек, и мы продолжаем свой путь.

Для меня он заканчивается у разбитого окна — осторожно заглядываю в него и… И чувствую: внутри меня вновь разрастается мохнато-волосяной ком страха, уничтожающий волю. У меня нет даже сил закричать. Такое впечатление, что горло тоже забита волосяным кляпом.

— Что с тобой, Маша? — голос двоюродной сестры спасает от недостатка воздуха.

Усилием воли поднимаю руку и указываю на разбитое окно. Евгения тянется к нему:

— Что там такое?

— Висит, — слышу свой голос.

— Кто висит?

— Т-т-труп, — выдавливаю.

— Где труп? Какой труп? Маруся, ты бредишь? — говорит Женя. — Ничего не вижу. И никого.

— Висит труп там.

— Машка, — смеется моя сестра. — Это ведро. Ты меня понимаешь: ведро. На крючке.

— Не может быть? — не верю.

Пришлось поверить. Максим, узнав о моих страха, бесстрашно штурмует цитадель по производству силикатного кирпича, хрустя на всю округу.

Помятое и дырявое ведро, никому не нужное в его руках, как военный трофей.

Проклятье, говорю себе, Мария, возьми себя в руки, как Павлов ведро, в противном случае закончишь свои дни в казенном доме печали…

Между тем мужественный наш приятель продолжил прогулку по зданию, и скоро мы с Евгенией услышали его голос: сюда, девочки! Недовольно ворча, мы последовали на призыв „лазутчика“.

Он находился в небольшой комнате, освещенной тусклой лампочкой, пылящейся наверху. Разбитые столы и стулья грудились в углу. На дальней стене висел производственный график, указывающий, сколько кирпичей выпущено за трудовой квартал. Видно, раньше здесь была заводская дирекция.

— И что здесь интересного? — спросила Евгения.

— Смотрите, — указал на график, и я увидела поспешную неаккуратную надпись синим фломастером: „Маша, ходи без трусиков! Иначе…“, а чуть ниже „наскально-детский“ рисунок: две скрещенные косточки и череп.

— Во, придурок! — сказала Евгения.

— Звонил он отсюда, — присел у стены Максим. — Видишь, здесь телефонное гнездо…

— А зачем такие извращенные хитрости? — недоумевала Женя. — Лезть сюда, рисовать эту дрянь…

— Ты меня спрашиваешь? — рассматривал следы Павлов. — Если он крепко больной на голову… Местный, что ли? — Рассуждал вслух. — Если так, поймаем…

— Как? — спросила на одном выдохе.

— Ну это секрет фирмы, — поднимался на ноги. — Пошли, родные.

— Куда?

— К тем, кто бережет наш покой.

Мы не поняли Павлова — поняли позже, когда он попросил Евгению притормозить „Вольво“ у отделения милиции, о чем утверждала неоновая вывеска. Представляю, какие чувства испытали внуковские товарищи милиционеры, когда к ним в полночь заявилась наша странная группа. С пистолетом и кухонным ножом.

Впрочем, эти предметы были упрятаны, да наш общий сумбурный вид вызывал подозрения. Нас не повязали лишь потому, что Павлов предъявил бодрую, цвета бордо книжечку с золотистым двуглавым орлом и, должно быть, чудотворную. Сонный дежурный, похожий обвислыми усами на запорожского казака, тотчас же проснулся и принялся вызвать сослуживцев голосом и по телефону. Потом явился молоденький кинолог с овчаркой, которую я назвала про себя Арамисом II.

Словом, бесславный конец извращенцу приближался со скоростью невидимых ночных самолетов, гул которых то появлялся, то исчезал с некой плановой регулярностью.

Мы, девушки, хотели ехать с оперативной группой и Арамисом II, однако Максим проявил удивительную настойчивость, и пришлось остаться ждать результата в машине.

У меня были сомнения по поводу того, что передовому и доблестному отряду с опытной псиной удастся сразу выйти на след маньяка. Своими сомнениями поделилась с Евгенией. Та согласилась: да, слишком было бы просто. Если действует больной изощренный ум, то перед нами самые радужные перспективы.

— В каком смысле? — не поняла я.

— У него есть некая цель, — курила Женя. — И он её будет добиваться.

— Какая цель?

— Подозреваю, о приглашении в Третьяковскую галерею или в Большой театр речь не идет.

— Тогда о чем?

— Отстань, Машка. Сама догадайся.

— И что делать?

— Готовиться к затяжным боям, — ответила двоюродная сестра. — Максим уже идет по следу, сестры Миненковы готовы подключиться, — выбросила сигарету в напряженную от гула ночь. — В крайнем случае, обратимся к этому твоему…

— К кому? — поспешила.

— К Алексу Стахову.

— К охотнику на людей? — открыла рот.

— Именно к нему. А почему бы и нет? Это его профессия искать всякую мерзопакостную шушель.

— Шушель, — засмеялась я. — Это что ещё за „шушель“ такая?

Оказывается, бабуля Евгении так называла попрошаек, ходящих по квартирам: конечно, они люди, говорила старушка, но шушель. Я добавила, что по сравнению с нашей шушелью, прежние попрашайки — есть сама невинность. Женя развила эту мысль: нынче очень удобная питательная среда для всевозможной швали, и поэтому неудивительно, что всякий сексуальный гнус заполняет наши города.