Тополь

Сказка в трех лунах

ЛИЦА

(все имена кроме русскоязычных прозвищ читаются с ударением на первый слог):

Арфир – чтец

Бран – верховный лекарь

Адерин – жена верховного лекаря

Двирид – стряпчий, брат Арфира-чтеца

Нерис – жена стряпчего Двирида

Амифон – крестьянин

Майди – дочь крестьянина Амифона

Амлоф – оружейник, отец Арфира и Двирида

Анвин – оружейник, знакомый Нерис

Байфан – кожевник

Бедивир – лучник, старший страж ворот Утеса

Берфиг – глашатай (герольд), отец Адерин

Брохвел – владыка (правитель) Утеса

Вихан – травник (аптекарь)

Гваин – сумасшедший из северной страны

Глин (Южанин) – чтец, служивший на Утесе до Арфира

Дилан – купец, владелец судоходства

Идвал – советник владыки по духовным вопросам

Килох – хранитель порядка, советник владыки

Кай – древний южный захватчик, мореплаватель

Кледвин – старший слуга в доме Нерис и Двирида

Хидрев – прачка в доме Нерис и Двирида, жена старшего слуги Кледвина

Конан – трактирщик

Корин – меняла, ростовщик

Ллуйд – разбойник

Мадок – хозяин Дома Игр

Мирвин – отшельник, лесничий, садовник

Тахвед – слепоглухая старуха

Толмач – поводырь и переводчик Тахвед

Младший – сын Толмача

Тень – слепая, служительница при купальне

Эйнин – кузнец

Аиф – сын кузнеца, вор

Айлир – дочь кузнеца

Помощник Мадока

Смотритель – обитатель Серых слобод

Старший всадник

Персонажи сказаний Арфира, стражи, скоморохи, слуги, соглядатаи, разбойники, советники

Будет скоро тот мир погублен,

Погляди на него тайком,

Пока тополь еще не срублен

И не продан еще наш дом.

Этот тополь! Под ним ютятся

Наши детские вечера.

Этот тополь среди акаций

Цвета пепла и серебра.

Марина Цветаева

Двое листьев промелькнули назад вдоль дороги. Я остановился, следя за тем, как эти золоченые беглецы, рано освободившиеся от родного пристанища, отправляются неведомой их собратьям тропой.

Осень пришла по предписаниям календаря. Уже в первых числах холода и дожди обосновались в землях Кимра, вселяя в сердца его жителей грусть по теплу, лучезарная полоска которого увядала по мере затворения дверей летней горницы. 1 И тем не менее младое солнечное утро, затолкавшее промозглую темень обратно в ее колдовской сундук, возвращало расположение к наступившему времени года. Лишь буян-ветер не желал сопутствовать песчинкам 2 умиротворения, будто недовольствуясь моим внезапным привалом. Я вынул из котомки вторую фибулу 3 и скрепил ей полы плаща. Мой взгляд все еще искал янтарных странников, хотя они уже пропали безвозвратно.

Рядом по-прежнему был лес, единственный старик, имеющий власть хранить свежесть юности. Какой уже десяток верст этот безмолвный попутчик готовил мне ночлег под пышными кронами ив, угощал дарами черники и калины, вдыхал волю неколебимой крепью дубов и горделивой заставой ясеней, трогал сердце хрупкостью берез и настораживал хитросплетением вязов? Как о многом он позволил поразмыслить в шуршании ходьбы и истоме привалов, свисте дуновений и шепоте капели? После блужданий по пустошам вересковых холмов я ненадолго обрел под зеленым покрывалом драгоценное уединение взамен одиночества, и, наверное, просто наслаждался его последними крупицами, падающими в незыблемую перемычку между грядущим и отжившим.

На дороге возникла повозка. Вернее, поначалу до меня донеслось лишь неторопливое постукивание ног скотинки, но не стоило выбиваться в прорицатели, чтобы разгадать за ним крестьянскую арбу. И в самом деле, не успел я глотнуть воды из походного меха 4 , как в трех шагах от меня остановилась на совесть сбитая телега, возничий которой приподнялся и приветливо махнул мне.

– В город, так, что ль? – полюбопытствовал крестьянин.

– Вы не ошиблись, – кивнул я.

– Залезай, топать-то притомился, видать, – радушно воззвал возница.

Неторопливо, но без промедления я забрался внутрь. Мне не составило бы труда продолжить пеший путь, но все же так я выигрывал время. Кроме того, простые люди не понимают вежливых отказов от выгодных, на их взгляд, предложений. Иногда они правы.

Быстро выяснилось, что в телеге мы не одни: в углу сидела девочка лет семи. Ее сельские пшеничные волосы и правильные черты лица дополнялись кривым шрамом на щеке. Я заметил между ней и возничим неуловимое сходство помимо родственного, но поначалу не смог его объяснить.

– Дочурка, – пояснил крестьянин, – Майди, звать. А я сам Амифон 5 из земледельцев.

– Арфир-чтец к вашим услугам, – представился я.

– Чтец? Вон оно как, значить? Не часто чтецов-то у нас увидишь. Правда, был там у городских один. Вы, стало быть, заместо будете?

– Почему же вместо?

– Так скопытился. Уж полгодочка как.

– Отчего?

– А пес разберет. Поди, от серки. Там, говорят, хатами от нее мрут, – земледелец прищурился. – А коли от лекарей нету проку, в пору и за чтецом посылать.

Амифон подмигнул мне, то ли насмехаясь, то ли неумело пытаясь расположить. У крестьян порою странные представления о знакомстве с гостями их телег. Тем не менее, слова земледельца заняли меня, конечно же, не рассуждениями о проке, а о том, что он назвал серкой. Дорогой мне уже довелось слышать от встречных про это бедствие, но молва, из которой я черпал о нем сведения, оказывалась весьма противоречивой. Одни поговаривали, что недуг этот сопровождается набуханием на теле серых язв и яростной лихорадкой, испепеляющей тела, словно лучину, в несколько дней. Подобное мнение главенствовало, совпадало оно и с высказыванием моего собеседника. Однако иные утверждали, будто болезнь протекала с вполне терпимым жаром и заканчивалась выздоровлением. Лишь кожа пораженного оставалась серой, а взор помутневшим.