Тост за Архимеда

В статье Алексея Толстого “Как мы пишем” есть такие строки: “Когда писал “Гиперболоид инженера Гарина”… старый знакомый, Оленин, рассказал мне действительную историю постройки такого двойного гиперболоида; инженер, сделавший это открытие, погиб в 1918 году в Сибири…”

К сожалению, неизвестно, что именно сообщил Оленин. В одной из записных книжек А. Толстого помечено: “Оленин П.В. Концентрация света, химических лучей. Луч — волос. Ультрафиолетовый луч — вместо электрического провода. Бурение скал. Бурение земли. Лаборатория на острове в Тихом океане. Владычество над миром…”

Сибирь, гражданская война, неизвестный инженер строит гиперболоид… Вероятно, это казалось слишком фантастичным: ссылки Алексея Толстого на Оленина были известны давно, однако никто не пытался расследовать подлинные обстоятельства этой истории. Да и стоило ли искать следы какого-то фантазера: ведь сама идея гиперболоида была признана ошибочной.

Я прочитала много книг о гражданской войне в Сибири, расспрашивала историков, смотрела документы той эпохи. Я не нашла ничего, что подтверждало бы слова Оленина. И лишь воображение, повинуясь своим законам, рисовало картины, как это могло бы быть. Из таких картин возник рассказ. Та его часть, которая относится к Омскому восстанию, соответствует исторической действительности. Но герои рассказа и обстоятельства создания гиперболоида придуманы. Рассказ, в сущности, можно считать чистой фантастикой. Если, конечно, забыть о том, что Альберт Эйнштейн открыл индуцированное излучение еще в 1917 году. И что Чарлз Таунс, один из создателей лазера, сказал: лазер мог появиться сразу после открытия Эйнштейна…

Солнце прорвало на миг тучи и, царапнув город холодными лучами, исчезло. Снова повалил мокрый снег. Длинная очередь возле наглухо закрытой булочной подобралась, съежилась. Вяло переругиваясь, люди думали о своем: в депо вторую неделю не работали, на чугунолитейном опять срезали заработок. Надвигалась голодная зима.

Мимо прошел английский патруль. Рослые, сытые солдаты лениво посматривали по сторонам. Удивлялись: “Зачем так много бумаги на стенах?”

Бумаги и в самом деле было много. Рядом со свежими, только из типографии, приказами верховного правителя адмирала Колчака висели воззвания директории, декреты Сибирского временного правительства. Кое-где еще с весны сохранились обрывки пожелтевших листовок с обращением “Товарищи!” и подписью: “Омский комитет РКП (б)”.

У приземистой, сплошь оклеенной афишной тумбы стояли двое. Пожилой солдат в обтрепанной шинели без хлястика читал речь Колчака в “Правительственном вестнике”:

— “Глав-ной своей за-да-чей став-лю по-бе-ду над боль-ше-виз-мом, уста-нов-ление закон-ности и соз-да-ние бое-спо-собной армии…” — Медленно повторил: — “Боеспособной армии…” — выругался и опасливо посмотрел на стоявшего рядом. Время такое — всякий может донести.

Высокий человек в дорогом касторовом пальто и мерлушковой шапке, казалось, ничего не слышал: он читал объявления о распродаже имущества. Солдат сплюнул и быстро пошел прочь, волоча по талому снегу размотавшуюся обмотку.

Человек в касторовом пальто дочитал объявления, поправил пенсне и не спеша зашагал в противоположную сторону, к центру. Шел, благожелательно поглядывая на прохожих, предупредительно уступая дорогу офицерам, останавливался у витрин. Магазины торговали втридорога, но бойко. Да и было кому покупать. Черт знает сколько людей согнала революция с насиженных мест! Финансовые воротилы из Питера, московские промышленники, купцы с Поволжья, помещики орловские, курские, самарские, оренбургские… Горели по ночам огни ресторанов, ревел духовой оркестр в офицерском собрании, на улице, рядом с колчаковской ставкой, меняли деньги: керенки на колчаковские, колчаковские — на фунты стерлингов…

Человек в касторовом пальто свернул на Красноярскую. Остановился у окна мастерской, достал из кармана платок. Протирая пенсне, оглядел улицу и быстро шагнул в подъезд бревенчатого двухэтажного дома.

В маленьком коридорчике было темно. Человек прислушался, постучал. Помедлил и стукнул еще — едва слышно.

Дверь приоткрылась. Хриплый голос негромко сказал:

— Проходи.

В комнате было холодно. Хозяин, немолодой, худощавый, в застегнутом ватнике, сидел на корточках перед железной печью. Подкладывал щепочки. Большой жестяной чайник на печи тихо посвистывал. Человек в касторовом пальто ходил по комнате.

— Волнуешься, Сергей Николаевич, — усмехаясь, говорил хозяин. — Вот ходишь, шумишь. А сосед дома. Стены здесь такие — все слышно.

Сергей Николаевич отошел к окну и с минуту задумчиво смотрел на отсветы пламени, игравшие на стекле.

— Плохой ты конспиратор, — продолжал хозяин. — Давно бы завалился, да вид у тебя барский. Лучше всякого документа. Меня хоть в шубу одень — не поможет. — Он посмотрел на свои руки, почерневшие от машинного масла. — За версту мастеровщиной пахнет.

— Перестань, Мостков! — с раздражением сказал Сергей Николаевич.

— Ну вот! Какой же я Мостков? Я новониколаевский мещанин Худяков Савелий Павлович, часовой мастер.

Он достал с полки стаканы, коробку с рафинадом. Критически взглянул на стол, усмехнулся:

— Кушать подано…

Сергей Николаевич пил чай, придерживая стакан обеими руками. Слушал Мосткова. Тот говорил тихо, наклонившись над столом:

— Откладывать на этот раз не будем: начнем в час ночи, сразу во всем городе… Комитет назначил представителей по районам. В Куломзино пойдешь ты. Командует там Антон Поворотников. Помни: надо сразу взорвать железнодорожные пути. Динамит на Большой Луговой, у Алексея Мокрова. Вечером, в одиннадцать часов, оттуда выедет пролетка. Извозчик — наш человек.

Мостков замолчал, прислушиваясь к отдаленному цоканью копыт. Оно приближалось. Мостков подошел к окну, взглянул поверх занавески.

— Казаки! Шестеро… И офицер. Похоже — к нам.

Он бесшумно убрал недопитые стаканы, пристально оглядел комнату: старенький шкаф, застланную солдатским одеялом кровать, иконы в углу. Достал из ватника часы, положил на стол.

— Ты пришел чинить часы. Понял?

Кто-то поднимался по лестнице. Мостков склонился над часами, громко сказал:

— Починить можно, господин Воротынцев, отчего же не починить. Однако поимейте в виду…

Казачий офицер, в черкеске с газырями, поднялся по лестнице, чиркнул спичкой, освещая темный коридор. Постучал в первую дверь. Послышались громкие шаги. Дверь открылась. На пороге стоял человек в темном, английского покроя костюме.

— Господин Комов?

Тот усмехнулся уголками тонких губ:

— Да. Чем могу быть полезен?

Офицер перешагнул порог. Снял фуражку. Достал задушенный платок, вытер плоское, в рябинках лицо.

— Честь имею представиться, — есаул Кульнев.