Шрифт:
В «Трансатлантике» история предстает нам условной, близкой и подлинной, и это одно из величайших достоинств романа. Снова и снова Маккэнн открывает удивительное свойство чудесного: оно неотделимо от повседневного.
Искусно сотканный гобелен жизни… Книги Маккэнна – редкостное удовольствие.
Зачаровывает… Маккэнн тщательно упаковывает свой эпос в относительно небольшую книжку, история сжимается аккордеонными мехами, и в каждой складке ее таится музыка восторга и печали.
«Трансатлантика» – бесконечно трогательный, по замыслу эпичный, по формату бесстрашный и мастерски написанный роман, в котором прихотливый стиль испытывает на прочность самые границы языка и ложность памяти.
Блистательно захватывающее странствие, в котором новые идеи и лирические изыски встречаются на каждом шагу.
Замечательное плетение истории о подлинном и воображаемом. Эту книгу полюбят поклонники Иэна Макьюэна.
Смелый и поэтичный роман… Маккэнн – бесстрашный фантазер.
Лиричный роман… неизменно яркая и мощная проза.
Великолепно написанный роман… Маккэнн мастерски управляет труппой персонажей, в которой реальные лица сосуществуют с вымышленными.
Захватывающий роман, где поет каждое слово.
Маккэнн без труда перепрыгивает из столетия в столетие, от одного поколения к другому, с потрясающим мастерством сплетая разные истории, времена и страны. И пусть эта искусность не заслонит прочих достоинств «Трансатлантики» – глубоких портретов персонажей, красоты прозы и чистой мощи повествования.
«Трансатлантика» движется непростой дорогой и распахивается проникновенным повествованием о том, как цунами истории отбрасывает людей на обочину или внезапно вздымает ввысь, – о том, как из поколения в поколение наследуются мечты, амбиции и потери.
«Трансатлантика» – плод тщательных исследований и безрассудной отваги, где талант Маккэнна к восхитительно лиричным краскам расцвел во всей своей красе. Колум Маккэнн – писатель одаренный и обаятельный, пред его изысканной атакой очень трудно устоять.
Летопись не великих людей и великих событий, но элегантных подробностей и личной утраты.
Проза Маккэнна атмосферна и наглядна. Стилистически он отчасти схож с Майклом Ондатже, и влияние Дона Делилло тоже очевидно. Маккэнна привлекают прожитые жизни, и его яркая, прочувствованная проза живет, вздыхает и рыдает. Но главное: его персонажи помнят прошлое и раздумывают о будущем.
Маккэнн перемешивает факт и вымысел с выверенной точностью подлинного поэта.
Этот роман посвящается Лоретте Бреннан Глаксмен. А также Эллисон и Изабелле. И конечно, Брендану Бёрку
Автор хотел бы поблагодарить Фонд Джона Саймона Гуггенхайма за грант на изыскания и работу над этой книгой
История не умеет онеметь. Ломай ее, лги, прибирай к рукам – история человечества никак не закроет рот. Вопреки глухоте, вопреки невежеству время прошлое длится и длится во времени настоящем.
1
Цитируется публицистическая книга уругвайского журналиста и писателя Эдуардо Галеано (р. 1940) «Вверх тормашками: зазеркальный мир для начинающих» (Patas Arriba: la Escuela del Mundo al R^ev'es, 1998). – Здесь и далее примеч. перев.
2012
Дом стоял на берегу озера. Она слышала, как ветер и дождь хлещут водное раздолье, как вода охаживает древесные стволы, протискивается в траву.
Просыпаться стала спозаранку, даже раньше детей. Этот дом стоило послушать. По крыше что-то загадочно скреблось. Сначала думала, крысы бегают, но вскоре выяснилось, что нет, это чайки – швыряют устриц на черепицу, колют раковины. Обычно поутру, иногда после заката.
Глухой стук, затем мгновенье тишины – раковина отскочила, затем звонкий грохот – раковина катится в высокую траву, пятнистую от побелки.
Ударившись острым краем, раковина раскрывалась, а если падала с небес плоско – не ломалась и лежала потом невзорвавшейся бомбой.
Чайки артистично ныряли к осколкам. Ненадолго утолив голод, окрыленными серо-голубыми эскадрами вновь устремлялись к воде.
Затем в доме начиналась возня, распахивались окна, буфеты и двери, и носился озерный ветер.
Книга первая
1919
Облакотень
Бывший бомбардировщик. «Виккерс Вими». Дерево, лен и проволока. Широкая, громоздкая машина, но Алкоку представлялась егозой. Всякий раз гладил ее, залезая в кабину к Брауну. Гибко проскальзывал всем телом. Ладонь на рычаг, ступни на рулевую педаль – и уже как будто воспарил.
Больше всего любил вынырнуть над облаками и лететь в чистом солнечном свете. Через борт смотришь вниз, на тень мимолетом, как она разрастается и съеживается на белизне.
Штурман Браун был невозмутимее – хлопать крыльями стеснялся. Подавшись вперед, сидел в кабине, чутко ловил намеки, оброненные двигателем. Умел провидеть очертания ветра, но доверял лишь тому, что можно потрогать: компасам, картам, ватерпасу в ногах.