Трапеция
Шрифт:
момент откровения.
– Быть может… плохое настроение приходит, когда ты слишком много думаешь о
своих чувствах. Может быть… я так коряво объясняю… но, может, тебе нужно
больше времени проводить с людьми, перестать так много думать. Я не только
про секс, просто быть ближе с другими. Ты понимаешь?
– Да. А еще я понимаю, что если мы проболтаем всю ночь, то наша завтрашняя
работа лучше не станет. Пора на боковую, – Марио коротко обнял его за плечи и
тут же отпустил. – Спи, парень.
Томми послушно улегся, снова и снова прокручивая в голове сказанное.
Наполовину желая этого, наполовину сомневаясь, он почти ожидал чего-то еще.
К этому следовало привыкнуть. Внутри теплились озадаченность, тревога и –
поверх всего – тихая невыразимая нежность.
– Я рад, что ты рассказал мне, Марио.
Парень снова нашел его руку в темноте. Но ничего не сказал. Оба молчали, застигнутые той временной отчужденностью, которая неизбежно следует за
разговором слишком личным, затронувшим чересчур интимные струны. Томми
осознавал эту отчужденность и напряжение. Делая свое признание, Марио в
некотором смысле вверял свое будущее в руки Томми. Теперь ответственность за
любые перемены или развитие отношений лежала и на Томми тоже, и он на
секунду обиделся за это.
С безнадежным смущением Томми понял, что Марио снова отдалился. Это всегда
случалось. Они были вместе – близкие, друзья, почти братья – а потом Марио
вдруг разом оказывался по ту сторону невидимого барьера. Даже сейчас.
Томми имел лишь смутное понятие об угрызениях совести, которые заставляли
Марио ждать его инициативы к чему-то большему. Свернувшись на матрасе, мальчик попытался уснуть. Долгое время спустя Марио тронул его за плечо, но
Томми не шевелился, и Марио убрал руку. Томми даже не понял, чего больше
испытал по этому поводу: сожаления или облегчения. В конце концов ему
удалось сбежать в темноту, полную странных снов, где он лез по лестницам и
канатам на огромный аппарат – лишь затем, чтобы обнаружить сверху еще один, и еще, и еще. Он раскачивался на трапеции, чьи стропы крепились к пустоте, а
перекладина слишком сильно напоминала живую плоть. Марио ловил его на
дальнем конце, но Томми ни разу не смог дотянуться до его рук и бесконечно
летел вниз. Проснувшись, мальчик уставился в темноту, взмокший от ужаса.
Марио, лежа на боку, дышал тихо и глубоко. Томми подвинулся ближе, обнял его, но парень не двигался. Тогда Томми устроил голову у него на плече и снова
соскользнул в сон – на этот раз без всяких тревожных сновидений. И вообще без
сновидений.
Chapter 7
ГЛАВА 14
Цирк Ламбета пересек Техас и двинулся на север, в Нью-Мексико. Теперь Томми
не скучал: Сантелли не давали ему бездельничать. Будучи самым младшим в
труппе, он делал все, что прежде лежало на плечах Марио. Он вытряхивал и
проветривал накидки, следил за шнуровкой на обуви, носил одежду в прачечную, когда двухдневная стоянка позволяла заняться стиркой. Дождливыми утрами
Томми вместе с Баком отсылали проверять тросы и сетку, и он же перед
представлениями должен был увериться, что перекладины сухие и аккуратно
обернуты. Томми не понимал, что Анжело или Папаша Тони всегда ненавязчиво
проверяют его работу; они создавали у него впечатление, будто именно на нем
лежит ответственность за их безопасность. Вскоре это вошло в привычку, которую Томми предстояло пронести через всю жизнь.
Он начал отдаляться от родителей, появляясь в семейном трейлере только
поесть и поспать. Старожилы все еще говорили «сын Тома Зейна», но для
новоприбывших он был «Томми Сантелли, паренек из воздушного номера». К
концу июня он откликался на это имя, как на родное.
Как-то ранним июлем на вечернем представлении Томми стоял у форганга в
красной ливрее униформиста, которую носил в первом отделении, и смотрел, как
отец работает с котами. Теперь, будучи артистом, он начал замечать, какого
самоконтроля и дисциплины требует этот номер. Зрелище по-прежнему его
страшило.
Подняв обруч, Том Зейн щелкнул бичом. С легким рычанием Биг Бой прыгнул
сквозь обруч и небрежно приземлился на тумбу. Том Зейн толкнул обруч сквозь
прутья, где его поймал ассистент, и Томми перевел дыхание. А отец тем
временем крутнулся на каблуках, поворачиваясь к Принцу, и снова ударил бичом
по полу. У Томми привычно засосало под ложечкой. Страх. Он боялся, пусть даже
знал, что рычание, оскалы и хлопки бича предназначены, по большей части, для
того, чтобы впечатлить публику.
«Львы ленивы, – не раз повторял Том Зейн. – В цирке их хорошо кормят. Номер
для них – небольшая разминка перед ужином». Он часто заводил такие
разговоры, пытаясь убедить Томми ему ассистировать. Но мальчику от одной
мысли становилось дурно, и в конце концов отец отступил.
Вот и сейчас, будучи в полной безопасности, Томми чувствовал холодное
тошнотворное напряжение. Даже когда Том Зейн работал с Люцифером, который позволял торжественно пожимать себе лапу и игриво перекатывался на
спину, чтобы дрессировщик сел ему на живот, Томми было не по себе – а ведь его