Трава
Шрифт:
Между тем разговаривали, вспоминали, делились мыслями, признавались в желаниях и мечтах. Так, например, Янка Брыль вдруг сказал:
– Хотите верьте, хотите нет, лет двадцать уже мечтаю полежать во ржи!
– И за чем дело?
– Да вы сами-то когда лежали в последний раз?
– Давно. Не вспомнишь когда.
– Так же и я. То – одно, то – другое.
Большая часть жизни проходит в городе, в поездах, в самолетах, в гостиницах. Считаем, что важнее просидеть три часа на собрании или в ресторане, нежели пролежать эти часы во ржи. Проходят годы, а мечта остается мечтой. Она все отодвигается. Думаешь: ничего, успею. А потом – инфаркт, инсульт, не дай бог – прихватит рачок, и прощай рожь навсегда…
Мы ехали в это время по узкой полевой дороге, а справа и слева от нас колыхалась высокая, почти уж цветущая рожь. Должно быть, потому и зашла о ней речь.
– Может быть, не надо больше откладывать? – робко посоветовал я. – Отойди на двадцать шагов от дороги и ложись.
– Разве я об этом говорю? – удивился и даже обиделся Янка Брыль. – Разве так нужно лежать во ржи?! Чтобы я лежал, а вы сидели в машине и ждали? И поторапливали меня: ну скоро ли, наверно, уж належался?
– Я знаю, что во ржи так не лежат. Но все-таки, если двадцать лет не удавалось, то, может быть, лечь хоть на три минуты?
– А вы?
– Что мы? Ляжем тоже.
Машина остановилась. Трое взрослых, более того, пожилых людей пошли в тихую зеленую рожь, расходясь веером, чтобы отдалиться на несколько шагов друг от друга. Потом я опрокинулся на спину, и в мире не осталось ничего: ни друзей, ни машины, ни Белоруссии, ни Москвы. Высоко в небе, почти не склоняясь надо мной, стояли колосья.
Внизу, где я лежал, был микроклимат и микромир. Он состоял из зеленого полусвета, прохладной тишины, свежести, пахнущей молодой сочной рожью. Гораздо выше меня в тех сферах, где находились колосья, струился легчайший ветерок. Его не хватало на то, чтобы шевелить сами колосья, но трепетали на ветерке пыльники – продолговатые серые мешочки, как бы приклеенные к колосьям. На каждом колосе их было по десять, а то и больше, и все они трепетали, вытягивались в одном направлении, и можно было предугадать, как через день-другой из них полетит пыльца и ветерок будет развеивать ее, оплодотворяя все это поле.
Конечно, не о таком, минутном лежании во ржи мечтал поэт Янка Брыль (то, что он пишет прозу, не имеет значения), конечно, это было эрзацлежание во ржи, суррогат. Однако суррогатными были лишь наши обстоятельства, а рожь была настоящая, и утро было настоящее, и жаворонок над нами (один на всех нас троих) был самый подлинный, неподдельный жаворонок.
Рожь доказала нам свою власть и силу. Вечером, подъезжая к Минску, стали вспоминать весь проделанный путь – замки, озера, реки, города, деревни, костелы, склепы, рестораны…
– Объявляется конкурс. Давайте оценим по нашей шкале не километры, а отдельные эпизоды путешествия. Что поставим на первое место?
– Рожь! – воскликнули мои друзья. – Рожь, лежание во ржи и песню жаворонка над нами.
– Цена?
– Сто рублей!
На втором месте оказалось озеро Свитязь.
БОРАХВОСТОВ
«Копаясь в старых записных книжках эпохи своего студенчества, случайно наткнулся на высказывания Лукреция о травах. Посылаю, может, сгодится.
Кроме того, почему распускается роза весною.Летом же зреют хлеба, виноградные осенью гроздья?Не иначе как потому (перевод, конечно, хреновый, хотя издание «Академии»), чтоКогда в свое время сольютсяОпределенных вещей семена.Без дождей ежегодных в известную поруРадостных почва плодов приносить никогда не смогла бы,Да и природа, живых созданий корму лишивши,Род умножать свой и жизнь обеспечить была бы не в силах. В самом начале травой всевозможной и зеленью свежейВсюду покрылась земля изобильно, холмы и равнины,Зазвенели луга, сверкая цветущим покровом.«Володя!
Я сейчас занимаюсь «повторением пройденного». Перечитываю свои записные книжки. В них я наткнулся еще на античную траву. Правда, не такую древнюю, как у Лукреция. Но все же! Это – Овидий. Вот что он писал в своих буколиках и георгиках:
Мальчик прекрасный, сюда! О, приди!Тебе лилии в полныхНимфы корзинах несут, для тебя белоснежной наядойБледных фиалок цветы («Фиалок цветы» – перевод не ахти, но это не я, а Шервинский)и высокие сорваны маки,Соединен и нарцисс с (три «с» подряд) анисовым цветом душистым.Травы, что мягче, чем сон, и источники, скрытые мхом,И осенивший редкою тенью зеленый кустарник,Вы защитите от зноя стада. Высохло поле. Трава умирая от порчи воздушной,Жаждет…Прежде всего, выбирай для пчел жилище и место,Что недоступно ветрам (затем, что препятствуют ветрыПищу к дому нести), где ни овцы, ни козы-бодалкиСкоком цветов не сомнут, где корова, бредущая полем,Утром росы не стряхнет и поднявшихся трав не притопчет.Этот мой интерес к травам объясняется тем, что в 8 – 9 годах я был пастухом у нас под Царицыном – Сталинградом – Волгоградом. Получив высшее образование, я решил узнать, как интеллигенция называет травы, которые я видел и которые щипала моя скотина.
Еще немного античности.
Спорить давай, кто скорей: сорняки из души я исторгну,Иль же ты – из полей, и кто чище:Гораций иль поле?Вот пасут пастухи жирных овец стада,Лежа в мягкой траве, тешат свирелью слух.Вот в чем желания были мои, необширное поле,Садик, от дома вблизи непрерывно текущий источник.К этому лес небольшой.