Чтение онлайн

И Ула наступила прямо на неё. Запросто можно было перепрыгнуть лужу целиком, не пачкать зря кроссовки, но это всё старые детские привычки - не наступать на трещины на асфальте и красные плитки на мостовой, зато обязательно растоптать попавшийся на дороге хрустящий сухой лист или бумажку. Кажется, это был чек из старого пищевого автомата. Или листок блокнота... неважно. Я бегу. Я добежала.

Ула перешла с бега на шаг, подошла к узкой изрисованной баллончиком скамейке у спины и присела. Грязно, конечно, но костюм всё равно стирать. Да и вообще - всё равно.

Повсюду была молодёжь. Неформалы, отбросы общества, потерянное поколение. Как нас только не называют. Много секса и наркотиков, как полагается. Никакого рок-н-ролла. Но мне здесь просто хорошо дышится, а значит, получается, здесь вообще хорошо. Ну у меня и каша в голове.

Ула сидела, уперевшись локтями в колени, и разглядывала тусующиеся вокруг компании. Сквот всегда был полон интересных персонажей, особенно внутренний двор. Вроде сада камней с бетонными стенками и стеночками. Ула понятия не имела, как весь этот бродячий народ до сих пор не поумирал с голодухи - ей самой работа курьера досталась случайно, как по волшебству.

У дальней стены парень и девушка танцевали хип-хоп. Нескладная музыка (если это можно назвать музыкой), дурацкий прикид - а двигаются здорово. Я бы тоже так могла.

– Эй.

Рядом на скамейке развалился, расставив колени, парень в кожаных штанах и красном блестящем плаще на голое тело. Да нет, не парень, мужчина. Слегка небритый, с зачёсанными назад волосами. А глаза... ох, глаза.

– Как тебя зовут?

У него был странный акцент. Что-то восточноевропейское. Наверно. Я смотрела только на глаза.

– Ула.

Он поднял обе руки, как будто хотел сейчас же на расстоянии меня задушить. На одной руке на пальце татуировка - трилистник, на другой - шрам вдоль запястья. Но это неважно, глаза, глаза!

– Мне нравится имя Ана. Я буду звать тебя Ана.

– Хорошо. Ана.

Я бы и хотела оторваться, да никак. Получается, это что-то необычное, неземное, как оно там называется... И я теперь точно видела, что у него в глазах. Огонь. Дикие языки пламени.

Огонь распространился на верхний этаж, охватил перекрытия. Времени нет, совсем нет.

Джерри ушёл наверх. Не знал, что там никого. Сейчас всё к чёртовой матери обрушится.

– Жди здесь.
– Под раковиной - последнее относительно безопасное место здесь.
– Джерри!!!

Нет ответа. Огонь в гостиной ревел, как реактивная турбина. Уинстон выбежал из кухни в прихожую. Лестница на второй этаж выглядела нормально, но на самом деле её считай что и не было - подвешенный на сгоревших опорах кусок дерева. Значит, всё, Джерри. Времени нет.

Уинстон вернулся в кухню. Удушливый дым стелился по ногам, поднимался вверх, заслоняя обзор. Под раковиной тоже небезопасно. Уинстон открыл дверцу шкафчика. Пусто. Где она? Быстрый взгляд вокруг. Взорвалась - хлоп!
– лампочка над головой. Где?.. Уинстон вытер рукавом закопчённый пот с лица.

Тоненький, тихий детский кашель. Слева. Незаметная дверь в кладовку. Да, она здесь, среди банок консервов и мешков крупы. Давай.

– Давай. Пойдём, я выведу.

Личико маленькое, курносое, с проходящими по саже двумя бороздками слёз. Уинстон сначала взял её ладонь, потом, не встречая сопротивления, подхватил на руки. Ей, наверное, уже лет шесть - тяжёлая.

Выход. Коридор. Лестницы уже нет, просто нет - дымящиеся ядовитым пластиковым туманом обломки. Пройти по коридору в прихожую - и наружу. Уинстон толкнул плечом дверь. Не поддаётся. Ещё раз - ничего. Уинстон разбежался и пинком высадил дверь. Сверху посыпались искры. Тлеющая балка, подпиравшая дверь, отлетела в сторону. Уинстон сделал два шага по коридору - и по-рыбьи ухватил ртом воздух. Упал на колени, потом ничком на пол, чудом не придавив ребёнка. Тяжёлая доска лежала рядом, прямо перед глазами. Вот что случилось. Затылок будто кувалдой размозжили. Но я в сознании, я здесь. Давай.

Уинстон рывком поднялся на четвереньки и, не отпуская девочку, отполз обратно в прихожую. Девочка всхлипнула и снова замолчала.

– Туда нам нельзя, не пройдём, - прошептал Уинстон не то ей, не то самому себе. Словно в подтверждение, в коридоре обрушился на пол целый кусок потолка.
– Остаётся...

Он медленно обернулся. Воющее жерло гостиной даже отсюда дышало жаром.

– Слушай. Я честно-честно не буду смотреть. Просто возьми подол майки и натяни на лицо. Вот так. Совсем недолго. Я не смотрю.

Мне тоже не нужно смотреть. Шлем остался на кухне, или в детской... Капюшон на глаза, варежки, "Отче наш".

Уинстон подхватил девочку и бросился в пекло.

Запах гари. Горелой плоти. Неприятный, но привычный. Тлеющая под пальцами ткань. Стекло. Трава. Воздух. Свежий, чистый воздух.

Уинстон не помнил, как оказался снаружи. Локти слегка саднило, ладони пахли мясом. Рукава комбинезона, неспособные гореть, обуглились по краям.

Уинстон стоял на коленях на лужайке перед домом, который уже переставал быть домом, проваливался внутрь, как замок злой колдуньи. Девочка в его объятиях не шевелилась - стояла прямо и смотрела на догорающий дом. Родители уже знали - спешили сюда с работы из центра города, проклиная вечные пробки. Няня, сама ещё девочка лет шестнадцати, стояла рядом заплаканная, испуганная не меньше других. В двух шагах от неё на раскладном стуле сидел Джерри, помятый, но целый. Даже шлем не потерял. Остальная бригада бросила тушить и обходила пожарище, оценивая масштаб произошедшего и смотря, чтобы не перекинулось на соседние здания. Один отошёл в сторону и цинично курил самокрутку.

А Уинстон всё стоял, сжимая терпеливую девочку в медвежьих объятьях. Голова с короткими седеющими волосами склонилась, как будто в молитве. Слёзы катились по щекам, слова дрожащим полушёпотом лились одно за другим.

– Кристина... Сара... Сара. Что же вы, что... нет.
– Няня всхлипнула и закрыла лицо платком. Джерри отвёл глаза.
– Нет, всё в порядке. Видишь. Мы выбрались наружу, я выбрался наружу из всего этого. Теперь всё в порядке. У меня всё в порядке. Я... счастлив.

– Я тоже.

Брита снова взяла лисс, бережно растянула порожки, разгладила радужную мембрану.

– Ну всё, не отвлекаемся, с начала отрывка.

Иво взялась за смычок.

– ...Нет, подожди. Что ты имеешь в виду?

– Что за вопрос.
– Ио улыбнулась.
– Нам и вправду нужно сейчас об этом говорить?

По её глазам никогда ничего нельзя было понять. Брита отстранилась и повернулась к Ио лицом.

– Давай играть.

Зелёное поле быстро взошедшей в этом году пшеницы заволновалось на ветру. Посреди него, шагах в трёхстах от деревни, сидели две девушки с распущенными волосами - как два широких савана, медно-рыжий и желтовато-белый, то и дело подрагивающих от случайной мысли, ощущения, рефлекса. Тонкая мембрана лисса переливалась всеми цветами радуги между ладонями Бриты, и та лёгким дуновением разбудила первую ноту. Глубокую, густую, не заглушающую звуки окружающего мира, но как будто вплетающую в них ещё один прекрасный отголосок. Постепенно, на полмгновения быстрее, на неуловимую долю резче, мелодия ускорилась, создавая плотный музыкальный фон, на который начала бросать светлые, проникновенные смычковые штрихи Ио. Мелодия скользила во все стороны, изгибаясь; к ней присоединялись всё новые голоса. "Наконец-то я поняла, что это значит", - пела ни-шьен-Ксэ, подняв глаза на прозрачное небо, одинаковое всегда и для всех. "Наконец-то велика и свободна", - пела Бригитта Гарнье. "Наконец-то ветер", - пел Александр Люк. "Наконец-то... нет, лучше не буду загадывать, мало ли что..." - пела Ула Кахуна. "Наконец-то я могу плакать. Теперь всё хорошо", - пел Уинстон Бёрнс.