Чтение онлайн

– Имя у него хорошее, - сказала Ольга.
– Тимоша.

– Да Юрик он, Юрик. У него фамилия Тимофеев. Ты на меня злишься?

– Боба, я тебе прощаю. Я все-все прощаю. Я ни на кого не сержусь. Зачем? Злой бывает только глупость.

Все птицы в парке громко и удивленно пискнули, словно им открылось нечто великое. Они все разом повернули головки и посмотрели на угрюмую серую ворону, которая сидела на самом высоком дереве. "Кар-р-р", - сказала ворона и, в свою очередь, посмотрела на ястреба, который дремал высоко в небе на распластанных крыльях.

Боба уселся в небрежной позе - нога на ногу.

– Угадай, я умный или глупый?

Ольга сказала:

– Наверно, ты не дурак.

– Правильно.

– Тогда зачем ты все время кривляешься?

– Для балды. То есть для смеха. Без смеха кто я такой? Обыкновенный серый человек.

– И тебе все равно, над чем смеяться?

– Конечно.

Ольга уселась рядом с Бобой.

– Боба, только не врать. Если ты увидишь, что человек тонет, ты бросишься к нему на помощь?

– В зависимости от желания утопающего, - сказал Боба.
– Если утопающий, кричит: "Помогите, помогите!" - я брошусь его спасать. Я прилично плаваю, не хуже Тимоши. Если утопающий молча тонет, зачем мне мешать ему? Может, он от этого удовольствие получает.

– Ну так вот, прощай, Боба. Я пришла сюда утопиться.

Боба захохотал.

– Нашла время. Сейчас вода холодная.

– Утоплюсь, понятно тебе? Возьму и утоплюсь в самом деле.

Что-то в Ольгином голосе насторожило Бобу.

– Я тебе утоплюсь!
– проворчал он.
– Я, конечно, наговорил тебе гадостей, но я не со зла. Я просто поторопился.

– Не уговаривай. Я все обдумала. Я не могу, чтобы меня каждый день изводили и надо мной издевались. Я не великий человек - мне рыжей нельзя быть. И я не актриса - мне нельзя красить волосы. И я не клоун - мне нельзя снять парик после работы. Но жить всю жизнь в тюбетейке я не желаю. Не хочу! Я решила: будет лучше для меня и для всех, если я утоплюсь. А теперь иди. Люди топятся в одиночестве. Передай привет всем... Ну, иди, иди.

Боба стоял перед Ольгой, переминался с ноги на ногу.

– Ну, чего не идешь?

– Можно, я посмотрю? Я никогда не видел, как люди топятся.

– Нельзя. Ты ведь не выдержишь - спасать бросишься.

– Я же сказал - не брошусь. Во-вторых, я простуженный.

– Все равно иди.

– Прощай, - сказал Боба.

– Прощай.

Боба пошел, и Ольга пошла, каждый в свою сторону.

Боба обернулся, крикнул через плечо, в его голосе прозвучала надежда:

– Ольга, не топись, а? Ты хоть и рыжая, но хороший человек.

Ольга вдруг бросилась на Бобу с кулаками:

– Убирайся! Уходи! Что ты ко мне привязался? Ну, уходи, тебе сказано. Люди топятся в одиночестве.

Боба закрыл голову руками и удрал в кусты.

Ольга села на парапет. Посидела немного пригорюнясь и позвала тихим печальным голосом:

– Боба, а Боба!

Боба стоял за кустом.

– Боба, а Боба!
– еще раз позвала Ольга.

Молчание.

Гранит, синеватый с розовым, еще сохранял тепло. Вода в реке густого синего цвета. На ней листья красные и оранжевые.

– Пора, - сказала Ольга, растерянно шмыгнув носом. Она встала на парапет, посмотрела в воду.
– Вода, почему ты молчишь? А собственно, почему ты должна со мной разговаривать? С предателями не разговаривают...
– Ольга руки раскинула - ей, наверно, казалось, что именно так, с раскинутыми руками, топятся люди.

Боба за кустом заплакал, как грудной ребенок. Он захлебывался от горя. И утешал себя старушечьим голосом:

– Не плачь, не рыдай. Ты мое дитятко. У маленького животик болит. А мы ему молочка дадим.

Ольга села поспешно, ноги свесила и, когда плач утих, почесала одной ногой другую.

– Не дают спокойно утопиться, ходят тут, будто другой дороги им нету... Туфли я, пожалуй, оставлю. Они еще совсем новые.
– Ольга сняла туфли, обтерла с них пыль носовым платком, заодно нос вытерла и поставила туфли на парапет. Встала во весь рост...

Птицы над ее головой примолкли, оцепенели от жгучего любопытства. Кроме вороны...

– Прощайте, деревья. Птицы, прощайте. Вы меня никогда не презирали. Если разобраться, вы тоже рыжие. Вас тоже многие обижают. И ты, камень, прощай.
– Ольга нагнулась, погладила теплый камень-гранит, отполированный многими прикосновениями.
– Ну, а теперь пора. Еще раз прощайте.
– Ольга руки раскинула...

Боба за кустом взвизгнул и засмеялся.

– Нетушки, нетушки, - затараторил он, как пятиклассница, у которой есть что сказать подружкам по большому секрету.
– Нетушки, и не спорьте. Она сама мне сказала, что ей Танька сказала, а Танька слышала в щелку... Ха-ха-ха... Хи-хи-хи...

Ольга опять села.

– Бегают тут. Ходят всякие. Эй вы, уходите отсюда!
– Она подождала, пока смех замолк. Повздыхала досадливо.
– Свитер я тоже оставлю. Это хорошая вещь. Мне его мама вязала. Кому-нибудь пригодится.
– Ольга стащила свитер, положила его рядом с туфлями. Встала, руки раскинула.
– Прощайте, деревья. Листья, прощайте...

Боба за кустом в один миг скинул кеды и куртку. Напружинился весь.

– И вы, птицы, прощайте... Почему вы молчите? Вам противно со мной разговаривать?
– Ольга почесала затылок, поежилась.
– Холодно...

Ворона снялась с дерева, полетела в другую часть парка, где карусели.

– А почему я должна топиться?
– сказала Ольга.
– Если я утоплюсь, все будут ахать и охать, станут жалеть бабушку. Старуха Маша скажет, что я вся как есть в рыжую Марфу. Боба скажет: "Рыжая, от нее чего хочешь ждать можно". Зачем это я должна топиться из-за дураков?
– Ольга сунула руки в карманы.

Птицы над ее головой запищали - принялись спорить, права Ольга или не права. Некоторые щеглы даже подрались между собой.

Боба за кустом досадливо крякнул.

– Такой был случай прославиться, - сказал Боба.

Раздался свисток, и на аллее появился милиционер, он же шут (дядя Шура).

– Что здесь происходит? Прекратить! Я вам сказал, прекратить стоять близко к воде! Нельзя вас оставить одних ни на минуту. Что это вы тут разделись?

– Что, и раздеться нельзя? Может, мне жарко.