Тренер
Шрифт:
– Тактик вы, Владимир Анатольевич, отличный… А вот игра у вас – говно.
Вот теперь можно и идти. И не оглядываться, не надо. Оно и так все понятно. Он и не оборачиваясь чувствовал злобный взгляд мэра у себя на спине.
Мальчик за двадцать миллионов, по мячу промахивающийся…
Куда ехать, если в душе черт-те что, и надо бы голову проветрить? На стадион, куда еще? Поработать с мячом, расписать план дополнительных тренировок по физнагрузке и по вратарям пробежаться. Когда тело вовсю работает, глупые мысли сами собой улетучиваются.
Он переоделся, поднялся наверх, ожидая, что газон окажется пустым. Но ошибся.
По газону бегал Зуев. Все скопившееся мастерство, желание и умение он выбрасывал в тренировке сам с собой. Финтил, бил, подхватывал рикошет и бил снова. С разных углов и положений. И ни разу не промахнулся.
Как играет Зуев, когда есть противник, Столешников знал. Теперь он наблюдал за своим игроком, тихо смотря из подтрибунного, и увиденное ему не нравилось. Почему? Да все просто: умеешь играть, так играй всегда и везде. А не только, когда рядом нет злых дядек, почему-то желающих забрать у тебя мячик, туфелька ты наша хрустальная…
Решение возникло неожиданно. Не самое правильное, далеко не самое лучшее, но уж какое есть. Растормошить его надо, вывернуть наизнанку и склеить, как придется. Глядишь, останется нужное команде и ему, тренеру.
– Зуев!
– А?!
– Пошли.
– Куда, босс?
– Мне «шеф» больше нравится. Погуляем, пойдем-пойдем…
Ох, не зря смотрел на него Зуев с такой тревогой во взгляде. Да, сынок, сейчас злой дядя Юра будет делать из мальчика мужа. Ну, или кого получится.
Оказавшись на том самом пирсе, Зуев остановился. Покосился на кранцы с затаенной болью и предвкушением чего-то плохого. И снова ты не ошибся, мальчонка, тебе точно не понравится. Больно уж ты правильный, аж квадратный, только комсомольского значка не хватает.
Столешников остановился и посмотрел на игрока. Решил без предисловий обойтись, сразу и в лоб:
– Мне интересно просто… Как это у тебя там работает? Вот ты их боишься на поле как… Как что? Как машину, которая может тебя сбить? Или как собаку злую?
Зуев вдруг улыбнулся. Широкой улыбкой совсем недавнего мальчишки.
– Не, я собак люблю.
– Я тоже. У меня в детстве был пес Ярик. Мы с ним в Серебряном бору мажоров кошмарили. Ну, то есть я кошмарил, он – на стреме…
Зуев насторожился.
– А что делали?
Столешников расплылся в ухмылке. Именно ухмылке, такой, что сразу хочется проверить: на месте ли твоя девушка и цел ли твой бумажник.
– Велики тырили.
– А полиция?
Святая непосредственность этот Зуев, дитя нулевых-десятых… Включи голову, вспомни, когда рос Юрий Валерьевич Столешников?
– Какая полиция? Так… менты… Да не парься, Зуев. Тут система такая: если боишься, сдавайся и терпи пинки под зад. Варя подлатает…
Зуев шмыгнул носом, недоверчиво глядя на него. А Столешников уже смотрел на двух рыбаков, нужной кондиции и возраста. И на их велосипеды, почему-то непредусмотрительно валяющиеся в отдалении.
– Здорово, браконьеры! Ну что, оформляемся?
Рыбаки оглянулись, с явным желанием либо послать, либо наподдать. Столешников улыбнулся, всем своим видом показывая, что шутит, добавил:
– Ладно-ладно… выдыхайте, не будем мешать!
Мужики отмахнулись от шутника, вернувшись к самому чудесному занятию на свете. А Столешников… А Столешников, отходя, просто взял и сел на первый попавшийся велик и погнал с порта.
На ходу обернулся к Зуеву:
– Страшно, Зуев? Правильно! Бойся!
Оно того стоило даже ради выражения зуевского лица. Трусишка, зайка серенький, какая у тебя гамма эмоций-то проявилась… Страх, отчаяние, понимание и осознание противоправного поступка, решительность и… Молодец, Зуев, крути педали, пока не дали!
Рыбаки, заметив пропажу, повскакивали со своих мест, пытались догнать свои велосипеды, бежали, разбрасывая снасти. Вслед футболистам полетела банка с червями, еще одна, вопли, угрозы – все это перемежалось отборным русским матом. Но преступники не остановились, скрылись из виду, повернув на дорогу, ведущую из порта в город и были таковы.
Остановились они только минут через пятнадцать, заехав в заросший плющом дворик между уютными двухэтажными домами. Столешников затормозил ногами, проворчав что-то про неисправные колодки. Слез, прислонил велик к стене.
– Ну, Зуев, ты красавец! Если что, с голоду не помрешь.
Зуев, ошалело глядя на него, встал рядом:
– Вы это специально все? Чтобы я… ну… Чтобы мне помочь?
Столешников расхохотался.
– Зуев, ты нормальный человек? Думаешь, можно покататься на чужом велике и стать Марадоной? Если б это работало, я бы уже Барсу тренировал. Или сборную Коста-Рики, как повезет.
Игрок вздохнул.
– А… зачем тогда?
– Весело же, Зуич, весело. Ладно, поехали обратно.
– На фига?!
Столешников даже остановился:
– Вот ты, Зуев, дурак, а? Извиняться, объяснять причины, каяться и просить прощения. С помощью свободно конвертируемых денежных знаков. У тебя бабло-то есть с собой?
Зуев пожал плечами.
– Эх ты, ладно, догоняй, решим как-нибудь.
Глава четырнадцатая:
Надежда – наш…
Под крылом самолета клубились облака, прячущие земной шар. Домой лететь, ехать или идти всегда хорошо. И путь короче… пусть и только кажется, что так. Говорят: дом там, где тебя любят и ждут. А Столешникова всю жизнь любил и ждал только отец.
Перед посадкой тренер проглядел на планшете последние цифры матчей. Все ему нравилось, все устраивало. Сработал их с Бергером метод, разогнался «Метеор», идя по турнирной доске вверх красиво и плавно. Вылететь грозит? Нет. Кубок ближе? Да. Что тогда напрягаемся, Юрий Валерьевич?