Чтение онлайн

— Тем не менее английские и американские крестьяне и рабочие живут намного лучше, чем немецкие. А британский образ жизни и политическая система — самая совершенная, — возразил Казанцев.

— Ты опять затянул свою волынку? Вот я читаю о твоих англичанах. На первый взгляд, Черчилль вроде ярый антикоммунист. Он просто ненавидит Россию, а о Сталине ни черта не знает и не имеет понятия о том, что такое, в сущности, коммунизм. Гитлер и то похитрее и поосведомленнее.

— Что сидеть в комнате? А не пройтись ли нам, Андрей Андреевич? На улице солнышко светит, — Казанцев понимал, что в комнате установлены микрофоны.

— До чего вы, энтээсовцы, настырный народ! Ну ладно, пойдем! А ты, Владимир Федорович, — обратился Власов к Малышкину, который тоже тут присутствовал, — полистай эту книжку. Особенно там, где закладки.

Поднялся, одернул свой китель и, взяв Казанцева под руку, вышел с ним в сад.

— К нам, Андрей Андреевич, швейцарец приехал. Верный человек. Скоро возвращается обратно. Есть возможность "перекинуть мост" на Запад. Сами понимаете, что ставка немцев бита. Скажите слово, и я устрою вам встречу с весьма авторитетными людьми.

— А что можем мы предложить? И что они потребуют от нас? Мы можем только им сказать, что в Германии и в занятых немцами областях находится столько-то миллионов обманутых русских людей, обманутых дважды — своими и чужими, — но далеко не все готовы бороться за обновленную отчизну. Надо признаться, что в умах русских людей произошел переворот: они верят и хотят верить в мудрую, повторяю, мудрую, в отличие от немецкой, пропаганду Советов. И там, на Родине, и здесь, за границей, люди убеждены, что Россия стала на путь к подлинно демократическому строю. Мало того, кое-кто допускает возможность возвращения строя, близкого к царскому. Там подняли на щит старых героев, одели офицеров в императорскую форму, назвали войну Отечественной.

— А как украинцы, грузины, узбеки, армяне, которые добровольно превратились в "ландскнехтов" в ожидании немецких обещаний свободы и самостоятельности?

— Саша, мой дорогой Саша, они, конечно, изменники, но им жизнь продиктовала. Обстоятельства! Ты знаешь, что такое обстоятельства? — Власов остановился и взял Казанцева за борт пиджака, наклонился к нему и, дыша в лицо винным перегаром, продолжал: — Это во-первых! Во-вторых, кто-то из них поверил обещаниям Розенберга. А разве я или ты не поверили обещаниям д'Алквена, Штрикфельда, графа Ландсдорфа и многих других и мы тоже не стали "ландскнехтами"? А разве Гитлеру и его своре не поверила вся Германия? Тут другое: столкнулись две системы — у одной на вооружении классовая солидарность и национальная гордость, у другой — доходящие до изуверства шовинизм, бред и дьявольское наваждение о миссии "юберменша" и о высших и низших расах. — Власов пьяно дергал Казанцева за лацканы пиджака.

— Вот, Андрей Андреевич, нам и нужно дойти до верхов там, на Западе. Мы им нужны как союзники, они поймут! — подогревал Казанцев.

— Поймут? — лицо Власова стало хмурым. — А Югославию они поняли? За свободу которой Запад обещал бороться? Но он коварно изменил генералу Михайловичу и все больше поддерживает Тито! У англичан, и особенно у американцев, одна цель — разгромить фашизм, который посмел поднять руку на еврейство. Если бы мы могли помочь англичанам сейчас восстанием изнутри, подрывной работой против Гитлера… Но и этого не в силах сделать. Немцы все предусмотрели. Мы только пешки на шахматной доске, которые они передвигают… Где наша армия? Солдаты наши пухнут в лагерях от голода, дохнут от непосильной работы на заводах и шахтах, либо, наконец, разбросаны по немецким частям на разных участках фронтов.

— Все это так, но… — начал было Казанцев.

— Никаких но! Вы, эмигранты, рассчитываете, что немецкие и советские армии сожрут друг друга, изойдут кровью, и тогда появитесь вы со своей "третьей силой"! А Британия с Америкой, тут же сформировав наземную армию, двинутся освобождать от большевиков Россию. Дудки! Я простой мужик, не видящий дальше своего носа, и думаю как мужик и потому вижу то, чего не замечаете вы, витая в облаках. Не верю я ни в чью благотворительность! И как мужик верю в то, что могу захватить руками синицу, а не журавля в небе! А с немцами можно разговаривать, имея козыри — армию! У нас же ее пока нет!

— А если ее все-таки создадут? Ведь многие немцы в вермахте носятся с такой мыслью!

— Тогда, дорогой Саша, и будем думать и действовать. Сейчас нам надо, чтобы она была. Я жду… Ждут и многие наши друзья — немцы. Может, и напрасно, но ничего не поделаешь, ожидание — тоже борьба. В нем наш единственный шанс. Я не нашел в Германии монолитной силы, здесь правят одиночки, маленькие группки. В этом тоже наш шанс. Думаю, придет такой момент, когда власть фюреров станет пустым звуком. Когда действительность сорвет повязку с их глаз и они потеряют свою самоуверенность и глупую надменность, когда наконец встанет вопрос о жизни и смерти, тогда немцы обратятся к нам и преподнесут нам, русским, наше собственное правительство и нашу армию. Тогда мы сможем разговаривать с ними и с теми, о ком ты мне сегодня упомянул… Но при других обстоятельствах. Нельзя так просто менять фронты…

— Но когда это будет? И будет ли? — спросил Казанцев.

— Не знаю, но я уже раз оступился… Хватит! А теперь пойдем допивать нашу водку.

Шитц замолчал. Наступила пауза. «Интересно, — подумал Олег, — на что и кого рассчитывает Власов? Мистификация? Либо пьяная болтовня, либо провоцировал Казанцева, но рассуждал неглупо! Но что простительно солдату, позорно генералу!» — и спросил:

— А кто этот д'Алквен?

— Его кличка «Скорпион», — ответил Шитц.

— Кто это поминает «Скорпиона»? — неожиданно входя в гостиную, выкрикнул высокий статный блондин в блестящем мундире, с крестами и медалями на груди. Остановив взгляд на Чегодове, щелкнул каблуками и громко бросил:

— Гауптштурмфюрер Эбелинг!

Все встали.

Ни хозяин Шитц, ни Майковский нисколько не удивились внезапному появлению Эбелинга, который, как говорится, прокрался в гостиную с заднего хода и бесцеремонно подслушивал беседу. «Видимо, Шитц послал к Эбелингу жену уведомить о моем появлении. Недаром она предостерегала не болтать, — подумал Олег. — Заинтересовала их моя позиция, а может, что пронюхали? Вроде ляпсусов я не делал».

Отвесив почтительный поклон, Олег на хорошем немецком языке скромно подчеркнул, что ему лестно познакомиться с таким замечательным человеком, как господин гауптштурмфюрер. Потом вкратце объяснил, что прибыл из Локотя ненадолго, в Киеве остановился у своих далеких родичей, что цель его поездки — побывать на родине, в принадлежащем некогда его родителям поместье, неподалеку от города Елизаветграда.

Эбелинг, чуть склонив голову, слушал его, снисходительно заглядывая порой в лицо, задавая вскользь вопросы, и неопределенно улыбался. Ему нравился и чистый, немецкий говор Олега, нравились почтительность, лишенная всякого раболепия, нескованная манера поведения, да и внешность.

— Скажите, — Эбелинг встал, — откуда у вас чисто ганноверский выговор? Вы жили в Германии?

— Нет, господин гауптштурмфюрер, у меня в детстве была бонна, чистокровная немка. И когда мне было пять лет, я говорил на ломаном русском языке. Старший брат дразнил меня: «коришнифи собак». Я ведь переводил с немецкого, прежде чем сказать по-русски: «браунер хунд».