Чтение онлайн

Самолет пошел плавнее. Стало сразу прохладно. Дышалось легко, как после тяжелой работы. Вот уже и люк открыт. Далеко внизу, в беспросветной мгле, виднеются три слабых огонька. Это — партизанский знак.

Сброшены грузы. Самолет сделал еще один разворот, и на земле снова замигали три звездочки.

— Желаю успеха! — махнул рукой пилот. И капитан опрометью бросился в темную пасть ночи. Холодный воздух перехватил дыхание. Не понять, где земля, где небо. Резкий рывок в плечах — и над головой зашуршал купол парашюта. Огоньки неудержимо неслись навстречу.

Как приземлился, Гриценко тоже плохо помнил. Почувствовал лишь, что лежит на земле, в лицо пышет горячий воздух и страшно ноют ноги. Невдалеке слышался какой-то галдеж — разговаривали неизвестные люди. Присмотрелся внимательнее — ни души, а голоса все громче, громче…

— Где же я? — закричал Гриценко и проснулся.

Протер глаза — угли в бочке едва тлеют, тускло коптит каганец. На месте, где был Таращенко, лишь кожух остался.

Поднялся Гриценко на ноги, бросился за перегородку, откуда неслись взволнованные голоса.

Никто из партизан не спал. Тесным кольцом обступили они занесенного снегом человека, ничком лежавшего на сосновых ветках. Дед Онисько, бывший колхозный сторож, нацедил в кружку кипятку из чайника и по одной ложке вливал неизвестному в рот.

— Смотри, губы ему ошпаришь.

— До свадьбы заживет, — бурчит в ответ старик. — А разбудить его только кипятком и можно. Вишь, как медведь, в спячку залег.

Гриценко подошел к командиру отряда, который, опершись плечом в стену, покусывал зеленую хвою. Спросил, откуда взялся спящий молодец.

— Да Ничипор Сук в балке возле Жиденцов его нашел. В табор, говорит, пробирался… Попробовал вести его Ничипор, а он с ног валится, до того из сил выбился. Ну, положил на лошадь, а, пока до табора довез, он и дуба, кажется, дал.

— А что за человек?

Таращенко пожал плечами.

Капитан присмотрелся к неизвестному. Продолговатое лицо было до того худое, что казалось зеленоватым. Длинный острый нос, рассеченный квадратный подбородок… Что-то знакомое было в этом лице. Будто видел он где-то этот рассеченный подбородок и черные непокорные волосы. Где? Или спросонья ему показалось? Гриценко начал скручивать цигарку.

— Не зашли бы в балку жиденецкую, каюк бы парню пришел, — послышался неторопливый голос Ничипора.

— Видно, беда погнала его в лес в такую вьюгу.

— Ну, этот крещение прошел что надо…

Все говорили наперебой, только Антон Климпотюк сидел в углу землянки, словно воды в рот набрал. Правда, он и раньше не отличался особенной разговорчивостью. Поэтому, наверное, и остался холостяком до тридцати с лишним лет, хотя, работая до войны в ремстройбригаде, считался лучшим бондарем в городе.

— Где я? — вдруг раскрыл глаза чернобровый парень.

— А ты кто такой?

— Я из Черногорска… Шел, чтобы рассказать партизанам… Все они погибли… И Анюта тоже, — парень снова закрыл мутные глаза.

Вдруг из угла порывисто поднялся Антон, высоченный, могучий — потолок для него низок, землянка мала. Он зло выплюнул окурок.

— Кому ты брешешь, прихвостень фашистский! Тебя же к нам подослали! Я вашу милость своими собственными глазами в балагане Трикоза видел. Сочувствующим хочешь прикинуться? Не выйдет! Слышишь? Не верю!…

Антон так и не договорил, отвернулся к стене. Знали партизаны, какой огонь разожгла в его сердце Анюта-пулеметчица в лютые морозы 1941 года, знали, что значат для него страшные слова обмороженного приблуды.

Весть о гибели Анюты словно ветер разнеслась по всему партизанскому лагерю. Еще могущественнее и грознее застонал бор, еще свирепее завыл ветер от этой вести. А в землянку все сходились ночные хозяева своей земли. Молчаливые, хмурые, грозные.

— Кто ты такой и кем сюда послан?

Это уже спросил парня Таращенко, сурово сдвинув на переносице брови.

— Раз моим словам не верите, говорить не буду.

— А нам и не нужно, чтобы ты говорил, — ревет из угла Климпотюк. — Мы тебя как облупленного знаем. Сынок кулацкий! Буян! Богачом задумал при немцах стать?

— Чтоб ты подавился своей брехней!

— Брехня? А в тюрьме за что сидел? За грабеж. А с Трикозом чего компанию водил? Кто знает, может, ты сам и расстреливал…

— Да я два месяца в тифу валялся, — как-то спокойно и совсем безразлично, будто между прочим, проговорил вдруг парень. Видать, понимал, что словам его все равно не поверят. Потом обвел долгим и тоскливым взглядом суровые лица партизан и на какой-то миг задержался на Гриценко.

В это мгновение капитан вспомнил и кровавые отблески пламени на стекле, и дребезжание стекла от взрывов, и двух арестованных, выпущенных им на волю. Вспомнил и слова лейтенанта: «А все-таки зря выпустили того, черноволосого…» Неужели Ивченко действительно стал предателем? А что, если правду говорит Климпотюк? И терпко стало на душе у Гриценко.

— Ну что ж, расстреливайте, раз не верите. Жизнь мне теперь ни к чему! — шепотом сказал Ивченко и отвернулся от людей.

О чем думал он в те минуты, никто не ведает. Только лицо его стало еще зеленее, и под глазами еще сильнее сгустились тени.

Вдруг за дверью послышались чьи-то шаги, и в землянку ввалился почти раздетый человек. Он бросился к Ивченко, обнял его и с опаской дрожащим голосом спросил:

— Петрик, неужели все правда? Она же шла к тебе, больному, на свидание. Не может быть…

Петро ничего не ответил, только закрыл лицо ладонями, и его плечи судорожно задрожали. Глухо зарыдал и старый Гриндюк.

— Повесить негодяя, — зловеще прошептал кто-то в толпе. — Повесить!

— Не каркали бы дурное. — Гриндюк поднялся на ноги. Голова опущена, не хотел, видно, чтобы люди видели слезы. — Петро мне с дочкой жизнь спас… Любили они с Анютой друг друга… За что ж тут вешать?